Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 264 – Галина Калинкина

Лавр написал в музейное бюро открепительную бумагу, и Липа снесла её на Малую Знаменскую. Домой не заглядывал. Дневал и ночевал во флигеле, держа дверь на запоре. Домашним запретил входить к себе. Во владение Лантратовых забегала парочка из швецов, справиться о здоровье начальницы клуба. Но остаться или чем помочь не пожелали. Появлялась дважды мать Тони, женщина малого роста и необъятных размеров сарафана. В первый раз погорлопанила во дворе, что дочь её держат во флигеле под запором. После переговоров с Лавром, ретировалась, не решившись войти. Во второй приход мамаша вела себя монашески тихо. Перекатилась по двору, положила на крыльцо свёрток с пожитками и удалилась, не дожидаясь вестей или других визитёров. Заявлялся и Федька Хрящ. Но лучше б не приходил. Побуянил с приятелем под окнами, кулак поранил о вылезший гвоздь и, обиженный на Лантратова, не отворившего дверей, пошёл догуливать праздник: у кунака день получки. От ворот возвращался, грозясь поджечь Большой дом. Последним обозначился новый квартхоз, сменивший предыдущего – морячка, отбывшего в плаванье. Новенький справился, тут ли очаг тифа. Утвердившись, повесил на ворота жёлтую карточку: «сыпнотифозные». С тех пор лишь дважды отворялась калитка Лантратовых: дьякон Буфетов присылал среднего сына, спросить, чем может помочь приход, да к Липе наведывался Гора. Последнего сама девушка и отвадила от дома, стоя на ступенях крыльца и делая «страшные глаза».

— Вита!

— Что, Липочка?

— Не молчи.

— Не молчу.

— Помертвел наш дом.

— Что ты…

— На базаре толкуют, всякая болезнь есть отпадение от Бога.

— А у нас ни хинину, ни тиаколы, ни сыворотки, ни камфоры. И в городе не достать.

— Говорят, мышьяк помогает, синька или сулема. А ещё шампанское.

— Ну, что за глупости?

— Не серчай. Доктора, поди, принесли порошки.

— Ты видела, на воротах табличка «Тут заразные»?

— Обратно? Я одну сорвала.

— Не срывай, пусть висит.

— Да почто нас как чушков метят?

— Не срывай. Если он выйдет, позови меня.

— Отоспись хоть с дежурства.

— Непременно позови!

— Позову, позову.

— Дай слово.

— Да как же слово можно дать? Чай, не монисто.

— Какое монисто?

— Никакое. Ты опять завтра пойдёшь?

— Куда?

— Сама знашь, куда. В тюрьму.

— Пойду. А вот ты откуда знаешь про мои дела?

— Иди, иди, ложись. А то, может, съешь кулеша-то?

— Мне сон дороже еды.

— А я вот, не емши, не усну.

— Так разбуди же, если выйдет.

— Разбужу. Господи, хоть бы было, как было.

Эпидемия накатила на город несдерживаемой стихией. Будто разом на всю землю, все страны и города лёг слепой туман. И бесполезно что-либо предпринимать, пока не рассеются белые воды тумана той же рукою, что допустила. Сиди человек в доме своём – в утробе, в храме Христовом – думай и молись, молись и думай. Авось тя и обойдёт болесть. Люди на улицах прибавили шагу, шли судорожно, пугливо, чурались друг друга, посерьёзнели лицами. У всех выходило невольной гримасой одно и то же выражение: «Только этого нам не хватало». Больницы и госпиталя быстро переполнились. Слухи доносили всё новые и новые факты, один ошеломительнее другого: о закрытых гробах, смертных бараках, братских могилах, сжигании неопознанных трупов, махинациях с лекарствами, повсеместной кремации заместо погребения почивших в землю. Среди хаоса страшных вестей пришла весть радостная. Диночка прислала телеграмму из четырёх слов: «Доехали благополучно. Лодейное Поле». Смутило это Лодейное Поле, но слово благополучно утешило. И новое слуху название отошло куда-то на задворки, до момента, когда решатся насущные дела и отпадут тревожащие мысли. Тогда можно будет вернуться к телеграмме и обсудить с Мушкой. Тем более, что через два дня на третий Вита ходила теперь в одну неприятную контору и больше вовсе не имела свободного времени на отвлечения.