Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 263 – Галина Калинкина

— Так что же, убил ты человека?!

Липа на одном дыхании слушала, а тут выдохнула, и ложечка серебряная дрогнула: о фарфоровое блюдце звяк-звяк.

— Убил, да не до смерти. Ранил только. Мне потом Вуленька письмо присылала. Рябого того после излечения в станицу не вернули. Не приглянулся он Чершавской, не прижился. На повышение ушёл, в город.

— Слава Тебе, Господи! Подумала, смертный грех на тебе.

— Бог уберёг.

— А что же твои?

— Всё как у всех – под красным бесом живут. Вуленька в Зимовейко съехала, замуж вышла. Только вот я на свадьбе не гулял. Да и свадьба не того размаха, что прежде у казаков справлялись. Вроде улеглось то старое дело. И матушка с батюшкой ждут сына домой. Дон – не тот, притих. Но ужасти не забудутся. Казака свободы лишить невозможно. Так что, почтенная Олимпиада Власовна, милая ясырь моя, придут времена стать Вам на моём курене хозяйкой.

На Фомину неделю, когда люд крещёный с покойничками христосуется, встречает радостные весенние поминки, во флигеле началось что-то странное. Сперва Липа подметила, что швецы чудно расходятся: не успев прийти, бегут обратно. Так она обнаружила худющую девушку и парня в бескозырке, пару молоденьких работниц в красных косынках, знакомого баяниста, потом женщину постарше в телогрейке. И всякий раз то телогрейка, то косынки, то бескозырка удирали с крыльца, будто босиком по углям. Видела промелькнувшую в окне Мирру, странно белую лицом. А под вечер в том же окне появился бледный-бледный Дар. Смотрел на окна Большого дома. Тут его приметил вернувшийся из музея Лавр. И непонятное не только не объяснилось для Липы, но более запуталось. Лавр пошёл к швецам. Сам. Был там минут с пять. Вернулся. Спешно полез в ящик комода, где лежали иод, бинты и хина. Прихватил пустую посуду. И забрал с плиты горячую похлёбку из репы с чечевицей. Закрыл дверь флигеля и с час не показывался. И больше никто в Малый дом не приходил. Липа диву давалась происходящему. А через час выскочил и сам чудик всклокоченный, как швецы до него днём, и велел Липе бежать в Шереметьевский лазарет, просить профессора Евсикова прислать в дом Лантратовых лекаря. Когда Вита вернулась из приюта и выслушала сбивчивый рассказ Липы, доктор из Шереметьевской больнички откланялся и между двумя домами помертвело.

Все боялись произносить вслух страшное слово: тиф.

И пошла жизнь неправильная.

Так утверждала Липа, поникшая и причитавшая: «Господи, хоть бы было, как было». Теперь варила на пятерых. Двое едоков прибавилось. Правда, что там за едоки, одно название и извод продуктов. Чтобы сделать небольшой запас провизии, пришлось снести на рынок столовое бельё и мебельные чехлы. Зал сразу как-то помрачнел.

— Переможемся ли, Виточка?

— Переможемся.

Вита строго-настрого велела не добавлять Лавру «драмы» нехваткой припасов и средств. Обещала скорой получкой выправить положение. Но о жизни дома Малого дом Большой получал сведений всё меньше и меньше.

Есть самостоятельно больные не могли. Лавр то брату, то Мирре силком вливал пару ложек бульона; поддерживая на весу голову, следил, чтоб проглотили. Так он сам рассказывал в редкие выходы на воздух. Часто миски и котелки, приносимые Липой, оставались нетронутыми. Казалось, Лавр сутками не ел. Приходилось ему, подхватившему двоих с первых часов болезни, следить за расписанием лечения, данным докторами. Первой слегла Мирра, за нею Дар, и оба, бессильные, в полусознании, метались на устроенных во флигеле постелях. Приезжал профессор Евсиков, затем направленный им – доктор Клейнерс. Оба настаивали перевезти больных в лазарет, как только освободится место в «тифозке», специальном отделении, выгороженном под нахлынувшую с первым теплом эпидемию. Оба доктора не из тех эскулапов, что глубокомысленно умозаключают: «ничего определённого сказать не могу-с, то ли инфильтрат, то ли скарлатина». Сразу подтвердили сомнения: тиф.