Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 203 – Галина Калинкина

— Я мог бы картошки начистить.

— Стряпня – не мужское.

— А мне в армии всякое приходилось делать. И шить, и варить, и стирать, и утюжить. Давно без женской заботы.

— Вишь какой рукастый!

— А ты в какой армии служил? В Красной или Белой?

— Что ты, ухорез, чипляешьси? Взрослый разговор идёт. Повинился бы лучше.

— А я и не виноват.

— А ты про апостольский праздник слыхал?

— Нет. А что за праздник такой?

— А это когда невиноватый у виноватого прощенья просит. Вот тогда все апостолы и радуются, праздник у них.

— Ну, прости.

Сиверс рассмеялся.

— Вот какое здешнее воспитание, Олимпиада Власовна. А знаете, мне у вас нравится, с вечера хотел сказать. Будто место такое, не тронутое, хранимое. Не пойму даже, как удаётся. Чем-то пахнет у вас тут…

— Луком! То у меня лук подгорел.

— Нет, счастьем у вас пахнет. Как-то доброжелательно и уютно. Вот так бы и жил тут, и жил. Очень дом ваш напомнил дом моих родителей. Так чем же помочь?

— Не требуется. Мы сами уж с Толиком. А вы в залу пожалуйте. Не люблю, когда под руку лезут.

— Борис, давайте, в библиотеке побудем. А сыграть потом с Витой можно в четыре руки. Не то разбудим forte милочку.

Сиверсы вышли.

Пока у Липы бульон кипел, капуста с луком шкварчали на противне, Толик играл у печки в свои игрушки. Ждал, когда Липа освободится, научит жаворонков печь, вот таких, как Лавр из дерева выстругал. Давно обещала.

— А скоро Лавр придёт?

— Скоро, скоро.

На кухню из зала донеслась музыка, негромко, накатом.

— Вита встала. Бери-ка свои хозяйство, в залу идем.

Вита с m-me Сиверс играли в четыре руки. Незнакомая тоскливая мелодия вызывала слезу. Борис не показывался, должно, зачитался. Лицо Виты отдавало бледностью, мукой бессонницы. Липа смотрела сбоку, профиль Виты сосредоточен на руках и клавишах, но брови сдвинуты и глаз туманен, будто совсем в иное погружён, не в игру. Толик расположился за столом. Вокруг вазы Галлэ с черной хризантемой расставил на бархате скатерти двух жаворонков, матрёшку и китайскую куколку с фарфоровым младенцем. Осипшего «Макария» за звуками рояля не расслышать. Зато бюргер красуется, озирает окрестности, выставив пузо; за окнами сыпет вредливый мартовский снег. Прошёл Сустреньев день, зима с весной повстречалися, но что от того людям, тепла-то не видать.

От крика мужчины всегда страшнее женского делается.

Женский крик привычен, ожидаем. Вскрик Бориса, перекрывший и бой часов, и фортепьянные звуки, трёх женщин поразил, напугал мальчика, все четверо обернулись и замерли. Замер рояль. Угасла последняя «до». Мужчина в дверном проёме выронил книгу из рук и схватил с бордовой скатерти китайскую куколку, как любимую игрушку.

— Лилия!

На дверной звонок с крыльца бросилась отворять Липа, за ней припустился Толик. Вита встрепенулась, но осталась в зале с Сиверсами. Борис, напротив, напрягся, вслушиваясь, прошёлся до окна и через щель в гардинах наблюдал за двором и крылечком. С крыльца на веранду дома вошёл юноша в бушлате и бекеше.

Двор снова опустел.

День со второй половины распогодился. Солнце в тот час не думало заходить, щедро лучило в сосульки, отсвечивая и вызывая спорую капель. Снегопад сошёл. Появилось ощущение перехода: на зрелую весну тянет. Неужто вновь зиму осилили, страшную пору пережили?