Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 178 – Галина Калинкина

Счастливые.

Липа вполне взрослая. И сирота ведь. Вот устроиться бы ей за хорошего человека. Чем Филипп не защитник? Какая она умница, сколько ребятам блинов напекла! Утром с Лавриком оттащили в приют на ручных санках поклажу с блинами и мёдом. А мучицу на две шали выменяли: ржаная пополам с пшеничной.. Счастья выпало, что снегу! Голод всему причина – крестьяне красуются, а городские лучшие вещи за бесценок отдают. Вещи меняют владельцев. На базаре, куда вместе с Липой ходили шали торговать, Виту поразили жуткие сцены. Стоит старушечка, трясётся вся, принесла скопленное мёду купить и маслица больному старику. А за ночь цены так скаканули вверх, едва на хлеб хватило. Стоит мать молодая, в отчаянии умоляет торговца-селянина продать молока и протягивает детские башмачки, этому уже, говорит, не нужны. Торговец проклятьями сыпет. Башмачки обратно швыряет. Люди подходят незнакомые, сочувствуют, а поделиться – своих обделить. Вита и старухе могла бы свою шаль даром отдать, и матери молодой, но тогда всю группу – двадцать ртов полуголодных – оставить без блинов. И всё же придумали с Липой. Шали продали и колечко Виты, купили муки, масла, молока и бортняжного мёду. По крохам, по крохам, но те глаза счастливые молодые и старушечьи слёзы, высушенные тут же морозом, Вита забыть не сумеет. Липа грозилась больше с собой на базар Виту не брать, дешевле выйдет. И ведь с блинами на Маслену именно Липа подсказала. Чудно вышло! Бессилие наползало, чем ребятишек встряхнуть, а тут – блины. И доброделание для Липы – вовсе не подвиг. Несколько раз замечала Вита, как с базара возвращался её Найдёныш с пустой кошёлкой. Не спрашивала. А Липа потом сама рассказывала: снесла две наволочки, на горох и чай обменять, а отдала деду, упавшему среди базара в обморок. Обморочные в её рассказах менялись: дед чередовался с молодкой, молодка со старухой. И никогда убытка – наволочек или полотенца – не жалела. Ткани нынче в большой нехватке: люд пообносился с войной да революцией, поистрепал одёжку. А сколько сотен метров ткани ушло на красные тряпицы, развешанные по крышам да чердакам? Но нет, стой залатанный и дырявый да гляди на стяг своего будущего счастья.

Вот Липа по наволкам не кручинится, а радуется. Молчит, а по лицу видно: сейчас рассказ последует. Вечером водворится плач, а наутро – радость.Так и живёт, сама вчерашняя девочка, а в ней крепкие ростки веры, живой природы и рода её, старого обряда. Удивляет Виту взрослостью и опытом: всё-то она знает, всё разумеет.

Продали, купили, счастливые бежали домой с рынка. А Липа строго так, попадающее в тон самой Виты, вдруг говорит: «Повторяй за мной трижды и не спрашивай зачем, так надо: мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать». Бежали и повторяли.

Теперь, должно быть, угощает Липа гостя похлёбкой и рыночными историями. Вита подошла к «Макарию».

— Молчишь?

Молчит. Охрип, осип, поперхнулся несправедливостью и замолчал. Временщики отменяют Время. Возможно ли такое? Лаврик давно загадал часовщика к «Макарию» привести. Не вышло. За окошком мощное чудотворное солнце. И бюргерша красуется, довольная: бюргера прогнала. Хозяин прячется в доме, значит, хорошие погоды постоят. Что за жизнь у «семейной» пары: никогда они в домике своём не встречаются, что за несчастье.