Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 177 – Галина Калинкина

Бабища тащила увесистую кошницу с передышками, оглядывалась на пепелище: и неприятно, и страшно, и любопытство раздирает. Что ж такое комсомольская Масленица? Вспоминалась ей деревенская, близкая и понятная. Их городок зимой в снега окунается, как ёлочный домик в вату и живёт по сельским законам: рано встаёт, рано ложится. Чучело Масленицы загодя мастерят, горку ледяную строят и салазки починяют. Пахнет свежей стружкой, соломой, яблоком моченым, пряниками, какие пекут по домам вокруг. Сыроделы готовятся, мукомолы, молочники, катальщики, жонглёры, савояры, офени, зазывалы. Заговляется народ. Молочное ещё можно, мясное уже отходит. Потом с горы катаются на санях расписных выдолбленных. В снежки играют, в «Бояре, а мы к вам пришли», в «кулачки». Заглянешь в «Раёк» за стёклышко домика, там диво дивное, тридевять земель. Воля и празднество. Куда комсомольцам энтим до прежних гуляний, до прежних радостей.

Бабка с моста колобком скатилась, валенки без галош на утоптанной тропке скользят. У ворот частного владения Лантратовых встретила мужичка пьяненького. Мужичонка приплясывал в снегу, кружился, куражился: «Маслена, Маслена, не гляди опасливо, суженый с мороза заберёт увозом». Втащила кошницу на крыльцо, обмела валенки веничком и со ступеней порошу смела. Надоевшую корзину в сердцах на веранде сбросила. Какого суженого пьяница пророчит?..

В дверях кухни изумлённо застыла. Путь ей преграждали ноги в черных юфтовых сапогах и смех, такой задорный, заливистый, и самой не откликнуться невозможно. Вот тебе, Маслена, и суженый. Гость глядит на бабку и потешается. Отсмеявшись, стащила с головы два платка: серый пуховый и белый ситцевый, скинула, один за другим два кафтана, две кофты, бросила на сундук за дверью и обернулась черноокой молодкой. Поклонилась гостю. Гость встал, поклон отдал.

— Ну, слава Господу, вернулась, – Вита обняла разрумянившуюся Липу. – Я волноваться принялась. Застыла?

— Зима, поди, – Липа пристроила валенки к печке, помыла руки, потрогала горяча ли плита, чап схватила, глянула дежку, подошло ли тесто, веничком пыль невидимую сгребла. И всё так, быстро, ловко, вихрем, в носках ступая, юбка кругом, туда-сюда.

— А я вот в гости напросился. Проводил Вивею Викентьевну от водокачки до вас.

— Ну, Вита же, не Вивея, – Вита улыбалась гостю радушно и продолжала порученное ей дело – горох шелушить.

— Ну, проводили? – Липа делала вид, мол, дел по хозяйству – невпроворот: гремела чугунком, чайником, мисками, по два раза переставляя их с плиты на полки и обратно.

— Проводил.

— И чего же?

— Липа! Ведь гость.

— Да Прощёное же воскресенье. Всегда этим днём в гости ходят. Ко мне-то прийти некому. Один я тут.

— Ну, проходите, раз пришли.

— Так я и прошёл уже.

— И что же?

— Вот прощения пришёл просить.

— За что же?

— А за всё.

— Да за что же?

— Что долго не приходил.

— Да кто ждал вас…

— Думал, ждали. Блинами пахнет, а блинов нет.

— Никто и не ждал.

— А всё же простите, ради Христа.

— Бог простит. И Вы меня простите.

— И Вас Бог простит.

— А Вы что же? Не простите?

— С великой радостью.

Вита горох нелущёный оставила и тихо вышла с кухни к себе.

Вполоборота видела в окошке коридорной веранды, как швецы в гимнастёрках и косоворотках высыпали с крыльца на двор. Пляшут. Хмельные. Гармонь взвилась. Ухода её, кажется, никто не заметил. И дверей зала не успев прикрыть, услыхала быстрый шаг по веранде. И вот обратно от входа в дом мимо Виты бежал улыбающийся Филипп Подопригора с гружёной кошницей.