Онлайн книга «Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне»
|
— Хм, занятно. Обокрали, говорите вы? И как вы это поняли? Был он избит или что? — Да, чуть не до смерти, и у него украли его дорогие часики! Мне сразу указал на это Мсьё Никитин. Какое злодейство, мне просто не верится! Ради каких-то часиков так замучить уважаемого человека… — Хм, презанятно. Говорил с вами Развалов? — Нет, Мсьё комиссар, только стонал, христианке больно это слышать… И его карманы – они были вывернуты! – (Она показывает это на себе, взмахнув руками.) – Такое злодейство, и с таким уважаемым человеком… — А вы сами изволите хорошо знать Мсьё Развалова? Так же, гхм, хорошо, как и Никитина? — О нет, к сожалению, совсем не хорошо. Мы не были представлены. Эти господа – знаменитые поэты в России, а я всего лишь курсистка, Мсьё. Не думаю, что они больно обращают внимание на таких, как я… Вести этот разговор, думает Ляля, – всё равно что плескаться в помоях. Плотно закрыть рот всё равно не удастся. — Мадемуазель, у меня остались вопросы. Вы честная девушка и должны честно ответить на них, bien? Вспомните, когда ещё вы вступали в сообщение с Мсьё Разваловым, и скажите мне. Снова трудный вопрос. Если бы Ляле Гавриловне теперь же знать, известно ли комиссару о её позавчерашнем разговоре в Пасси! Но он может и не знать, а клонить всего лишь к происшествию в кабинете Г-на Ковалевского или к событиям в Versaillais. Что ж, bien так bien. — Я имела честь давеча слушать лекцию уважаемого Мсьё Развалова у нас в Русской школе и… после лекции сообщила ему о том, что… что экипаж внизу прибыл и дожидался его. — Хм, об этом вы мне уже сообщали, мадемуазель Ляля, – самодовольно кряхтит комиссар. – Вы также сказали вчера, что не были уверены, кто есть кто, когда заходили в кабинет директора, и кто такой Развалов, в частности. Как же так, мадемуазель, если этого уважаемого поэта вы читаете с отрочества? — Читаю, Мсьё… но не могу же рассчитывать на тет-а-тет со всеми, кого читаю. Sacre dieu[76], я и Мсьё Золя читаю!..[77] Прежде я ведь видела господ поэтов только на фотографиях. Sacre dieu? О… это же Развалов: он воскликнул так, когда говорил с ней у себя дома. Ляля вдруг замечает, что сидит так же, как давеча сидел он, и голову держит, как он. Она смотрит себе на руки: sacre dieu, она крутит свои наручные часики, как он крутил свои карманные 2 дня назад! Мы в игре, как бы говорят ей её руки, а ты не отвлекайся. Воздух вокруг становится тоньше. Комиссар хлопает бюваром, встаёт и кричит кому-то, дверь отворяется. Лялю выводят через коридор, пахнущий свежими булками и луковым гарниром. Она с кем-то прощается, где-то пишет свой адрес и вдруг оказывается на улице. Утро давно миновало, который теперь час? Часа два пополудни – так неистово льётся на платаны легкомысленное искристое солнце. В Школе ещё не закончились занятия, день ещё можно спасти. Но на курсах Ляля Гавриловна сидит, как во сне. Она представляет, как Развалову читают в постели, как он разбирает записки с пожеланиями выздоровления, полулёжа под мягким одеялом. Он уже рассказал Никитину всё о своих давешних ночных приключениях, и они вдвоём готовы встретить новый день, рыкающий из-под полога дня вчерашнего. Последнюю лекцию Ляля откровенно не слушает: вместо того, как можно аккуратнее вынув листок из тетради, она переписывает на него Аннабель-Ли в свежем переводе молодого поэта под псевдонимом Альталена. Перевод она выучила наизусть в прошлом году. Возможно, Илья Ефимыч ещё не видал этого перевода, думает она, возможно, он читал только знаменитый перевод Г-на Бальмонта. Как приятно будем ему прочесть на русском строки: и не властны ни ангелы райских земель и ни демоны в недрах земли…[78] |