Онлайн книга «Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне»
|
* * * Баллада о рыбаке и морском чуде Как-то раз в лодчонке утлой Плыл рыбак, бедняжка глупый. Вечер день сменял так скоро (И рыбак боялся шторма), Что, веслом гребя суетно, Сам сломал снаряд свой бедный. Разгулялось, впрочем, море, О борта биясь всё боле. Рыбачишка в волнах пенных Вдруг увидел отраженье: В темноте сиял луною Лик прекрасный под волною. Больше шторм и мглу не видя, К борту рухнул простофиля. Трепеща и рот разиня, Вопрошал он: ты богиня? Серафима? Ангел божий? Горний свет с вершины звёздной? И, своим глазам не веря, В призрак взор он пылкий вперил, Увидал чело и плечи, А затем – нечеловечий, Извивавшийся змеёю Хвост немалый под ладьёю. Бился, и кольцом свивался Хвост, и в мраке вод терялся. Рыбачишка глянул лучше — И увидел крюк уключин, Остриём терзавший змея (Или духа, или зверя.) Вновь на лик он вскинул очи: Тот луной светился в ночи. Нежной юности ланиты, Чуть уста полуоткрыты… А в глуби очей блестящих — Смерти страх непреходящий. Может, хвост он изувечил, Взгляд же встретил – человечий. Тщетно тянется чертовка К крюку злому в борте лодки: Белы руки не пролезут Там, где плоть язвит железо. Ахнул рыбник злополучный, Сам он к крюку потянулся. Под волной рукой хватался — Только крюк не поддавался. О, не бойся, ангел милый! Есть в руках рыбацких силы! Дам тебе твою свободу, Ты ж спасёшь от непогоды — Мне не дашь зазря погибнуть, Брег поможешь мне достигнуть. Перегнулся бедный вдвое, Хвост пленённый взял рукою — Шелковистый, серебрёный — И что было мочи дёрнул. Рыбачина-недотёпа Тут, конечно, рухнул в воду. Только видел он, сердечный, Блеск сосца остроконечный, Только чёрный хвост над килем, Только белый стан умилен. Сладких уст узрел он пламень И ко дну пошёл, как камень. Чудеса так и не были явлены Тогда почему Г-н Кончиковский додумался уехать ещё до конца учебных часов, а вам ни слова не сказал? – задаёт она закономерный вопрос. Действительно, почему? Голова идёт кругом. Я припоминаю весь сегодняшний день, ящерицу Кончиковского, всё полизывавшего губы и в конце концов сбежавшего, когда кто-то наступил ему на хвост. Ему принесли сельтерской воды освежиться… на подносе также лежала записочка, и Кончиковский читал её перед тем, как пожаловался на мигрень и вышел вон. Он ещё похлопал меня по плечу: теперь вы за меня, мой милый! Это не пустые домыслы, не высованная из пальца подозрительность, не опиумный бред – вот передо мной стоит честная курсистка, собственными ушами слышавшая подлецов, вероятно, и отправивших Кончиковскому записку. Теперь вы за меня, мой милый! Меня начинает потряхивать, в ушах стучит, я закуриваю – впрочем, в голове начало бы шуметь и без всего этого. Я теперь курю сигары день напролёт, как раньше день напролёт дымил папиросами, и стоит прекратить, как в ушах раздаётся гудок паровоза, а сердце перестукивается с ним совершенно по-железнодорожному. Я замечаю, что сижу, а девица стоит. Прошу вас, садитесь, говорю я. Она садится, тихая и истовая, как монашенка. Вся в чёрном, а глаза огромные и влажные на испуганном лице. Этот её конвертик якобы от Никитина – вечный собачий сын и твой друг... Откуда она так знает Никитина? Видела его пару раз то тут, то там… Что должно было произойти, не уедь я с её письмецом за пазухой? Ковалевский сам просил меня выступить перед студентами, и писал искренно. Он, впрочем, не был против, когда я нынче вынужденно откланялся. Бальмонт явно ничего не знал: он всё чистил пёрышки, ежесекундно готовясь как-нибудь сострить. Он-то уехал из России не затем, чтобы попасться агентам Особого отдела с каким-то новым вздором. Что они теперь ему сделают? Въезд обратно закрыт для него на годы. Объявят революционером и запретят все его сборники? Отлучат от родины навек? Посадят в острог? |