Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 47 – Надежда Бугаёва

— Вам, Илья Аркадьич, конечно, виднее. Только последнее, чего ждут в Le Gant Rouge^[46], – это шума-с.

— Шум ещё успеется, – возразил первый, уверенный голос, – вчера агентики прохлопали, а сегодня проснулись. Кто-то ж им шепнул на ухо про брильянтики! И теперь тайная служба осведомлена, что трое русских революционеров под видом литераторов, – а среди них и один с мошной-с, так сказать, – прибыли в Русскую высшую школу общественных наук и выступают перед студентами.

— А фамилии, фамилии известны?

— А вряд ли-с, в Париже сейчас кто только не квартирует, всех подозревай – чай никого не подозревай. А начать докладывать от балды-с – значит потерять доверие, они это знают. Будут уже де-факто смотреть, что за русские литераторы ручкаются с Бальмонтом – один точно мошнистый, хе-хех.

— Илья Аркадьич, вы только думаете, что нас в ихних списках нет, или точно знаете-с?

— Олег Георгич, я тебя умоляю! Как знать точно? Говорят – нет-с, а там… Я ж тут сам студентиком. Кто-то в охранку бегает, наушничает.

— Сколько же, вы полагаете, у нас времени?

— За этот час всё и решится. Вроде филёрам охранки уже свистнули, оттуда выехали в сторону школы. Будь они неладны! Откуда только вызнали, коль всё делалось втайне?

— Что вы предлагаете?

— Ну, знаешь ли… Кончиковского я предупредил. Он не стал ждать до конца лекции – сослался на мигрень да и уехал прочь, глист.

— Так кто же будет третий? Кого станут подозревать? – воскликнул его собеседник и испуганно осёкся.

— А Развалов на что? Он ведь и не думал ехать читать. Проныра Кончиковский как чувствовал: это он нарочно стал умолять дурака Ковалевского – такой-де распрекрасный русский поэт, изящный слог-с, живёт недалеко-с, так Ковалевский вчерась сам и написал Развалову прошение выступить. Кончиковский вызвался и ездил его приглашать. Вот вам и третий русский литератор, – и говорящий тихо рассмеялся.

— Господи, Илья Аркадьич, ну слава Богу!.. Наш Ковалевский – тот самый глупый маленький султан, о котором писал Бальмонт, – засмеялся в ответ другой и с облегчением выругался.

— Ага, маленький. Глупый маленький vir doctus^[47]тогда уж. Пойдём, Олег Георгич. Ты посиди с ними ещё минуток 10, да и катнём следом за Кончиковским, нам с ним ещё вещички считать. Он в Париже 2 дня, а всё бегает от меня, как чёрт от ладана, никак застать его не могу…

Ляля Гавриловна слышала их, сидючи на своём разбитом венском стуле в темноте лестничного закута. Она не знала говорящих и не рассмотрела их лиц. Их разговор поразил её низостью, которая вторглась в её сознание гнусностью помойных ошмёток. От подлой радости незнакомцев подставить Развалова, дабы выгородить своего человека Кончиковского, смердело. Ляля Гавриловна ненавидела их.

Она не знала, чем это грозит Развалову, если агент тайной службы примет его за третьего русского поэта-революционера. Это, вероятно, связано было с политикой, а та значила для Ляли даже меньше, чем ничего. Так ведь и он, он-то всегда был столь далёк от любой политики! Тем обиднее ей казался унизительный и вредоносный план двоих против благородного человека, каким, она не сомневалась, был Развалов.

Он должен немедленно покинуть школу, это для неё ясно как день. Ждать дальше нельзя – ожидание ничего не решает. Но и войти в кабинет самого Г-на Ковалевского и требовать… Нет, требовать Развалова куда бы то ни было у неё прав нет.