Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 35 – Надежда Бугаёва

* * *

Ляля Гавриловна не расслышала конца: он сказал, что вечной сделало любовь заклятье или что вечным сделала любовь заклятье?..

… Когда одни музыканты ушли за кулисы, а другие спустились в зал обнять друзей, Ляля Гавриловна спохватилась и, с трудом неся собственную голову, орбитой, казалось, сравнявшуюся с Сатурном, нацелилась в сторону дверей. Она хотела подойти к Развалову, хотя и не знала, что скажет ему. Может, переспросит конец стиха?

Она медленно пробиралась сквозь людей. Среди десятков голосов её слух сам собой уловил русские слова:

— Какой же Развалов авантажненький, то-то загляденье! Я люблю его, девочки!

— Хм, раньше был ещё лучше. Теперь подурнел. Ниночка, ты просто любишь его голос, манеру и, хм, габитус^[38]. Это его амплуа на сцене, а его самого ты же не знаешь. Так-то и я его люблю.

Отвечавшая, видимо, была медичкой.

— Ой, брось, Соня, это ты любишь всех усатых и неинтересных, вроде Марселя Пруста… А я люблю его по-настоящему! Я храню все его сборники, я кровью вписала его портрет в медальон, я… ой, да что вам говорить!.. Слышали, Развалов с оркестровыми пошли на второй этаж? Им там сейчас сервируют прохладительные воды и ужин. Девочки, я к ним! Сонечка, можешь дать мне твой руж а левр^[39]? Не ждите меня, я потом всё расскажу!..

— Погоди, погоди! А тебя там ждут?

— Соня!.. Их флейта, Крюон, сам сказал, глядя мне чуть не в глаза: фу, духота, сейчас бы выпить прохладительного на втором этаже… Ясно же, что он имел в виду!..

— Ниночка, так Развалова сейчас чуть не на руках унесли наверх эти девицы из модного дома! Они уже с ним там! Ты-то куда?..

— Девочки, всё, я побежала!..

Ляля Гавриловна подняла на говоривших глаза – горделивая Соня, медичка, заметив её, смерила взглядом:

— Что?

… В ковровой дорожке на второй этаж утопают каблуки. Лялю Гавриловну не замечают, как будто она таракан, выбежавший из-за панели. Мимо промелькнул лакей, впереди слышатся голоса. Ляля Гавриловна чувствует, что ей не стоило подниматься, но всё равно с удивлением наблюдает свои ноги идущими именно туда, к голосам. Смеются мужчины, взвизгивают женщины.

За незатворённой дверью висит бархатный полог с золотой бахромой – Ляля Гавриловна трогает её рукой. Подходит ближе, так, что бархат касается её щеки. Стоит, всё трогая жёсткую бахрому. За пологом слышны бокалы, льющиеся напитки, движение тел, шёпот, взрывы смеха, скрипы дивана и шорох юбок.

Один из голосов принадлежит Развалову, Ляля Гавриловна легко его узнаёт, но не различает слов. Потом взвизгивают и хохочут женщины, возня и смех постепенно уплывают: очевидно, из комнаты за пологом внутренняя дверь ведёт вглубь дома.

От движения дамского платья бархат качается и приоткрывается щель: Ляля ясно видит шиньон и гранёные плечи женщины, полулежащей на диване в мерцанье полуспущенного платья из модного дома сестёр Калле. Над тонким белым плечом склоняется мужчина, его темная голова поворачивается к свету. Это он.