Книга Сказка о царевиче-птице и однорукой царевне, страница 28 – Надежда Бугаёва

Вода в реках была чёрная, и она думала: каждая речка – чёрная, нас можно подстреливать у любой из них, а в газетах напишут – был подстрелен у Чёрной речки… И долго смотрела на чёрную воду, лижущую осклизлое дерево под мостом. Заметьте меня, подстрелите меня, вот же я!.. Снизу скрипело: равный стреляет в равного, дворянин в дворянина, а таким, как ты, дьячки в суде выписывают денежное взыскание. Но погоди унывать: в крайнем случае на тебя ещё может наехать лошадь.

Почему наедине с собой я вижу лишь печаль и каждая моя мысль пропитана ядом тоски? Почему крики птиц звучат для меня тоска! тоска!? Почему тишина спокойного вечернего неба кажется мне колодцем? Что делает меня несчастливой? Это одиночество грызёт мне грудь, как зверь? Так что же мне нужно, чтобы горечь отпустила мне горло хоть на миг? Чего, чего мне не хватает?..

Чтобы… чтобы Развалов лобзал меня? чтобы держал мою руку? чтобы был со мною в одной комнате? Но он был, был же, – а ещё раньше, в экипаже, касался меня и – бог мой! – не прочь был после лобзать…

Он касался тогда моих пальцев своими тёплыми пальцами, касался моих колен своими тёплыми коленами, касался моего лица своим взглядом. В те минуты не была ли я в его мыслях? – стало быть, единым целым с ним, ибо мысль физически едина с мозгом мыслящего. Тогда почему я не дала ему лобзать себя, почему порвала все нити там, на Литейном, почему осталась одна?

Моё вожделение делает меня глупцом, мечтающим о невозможном. Сплетение своих идиотских безумств и вожделений я кичливо нарекаю истиной – истиной! – от одного упоминания которой Ницше, молчаливый в собственном безумии, непременно хохотнул бы, если бы недавно не умер.

Развалов, Развалов, Развалов… Разве одного жалкого лобзанья достаточно, чтобы по нему выбраться на белый свет из колодца? Выдержит ли соломинка лобзанья хватки моих закоченевших рук, когда я стану карабкаться наверх? Через сколько мгновений она рассыплется и я рухну ещё раз с треском и брызгами? Надеяться и потерять куда гибельнее, чем не знать надежды.

О нет, протянуть поцелуй равносильно тому, как угостить умирающего от цинги карамелькой: сладко, но бессмысленно. Коль скоро речь заходит о колодцах, потребуется крепкая рука, и в этом бою устам не выстоять в одиночку.

Но я-то сидела на дне совсем тихо и никого не звала. А вдруг смерть смилостивится и протянет мне крючковатую длань? Принять или не принять тогда, вот в чём вопрос.

И не отпустит ли он сам, едва увидав мою жадно распахнутую пасть, мои горящие столетним голодом запавшие глаза? Не ужас ли: услыхать нежные девичьи стоны, прийти на помощь и —вытянуть из колодца монстра, вожделеющего тебя сожрать? Хотела бы я посмотреть, как он отпустит и убежит, крестясь и чертыхаясь одновременно…

С наступлением морозов Ляле Гавриловне стало не хватать моментов одиночества на скамейке. Ночью она лежала в постели с открытыми глазами, и от грызущей горечи у неё болела грудь. Она писала стихи, которые никому не читала, на ощупь записывая их в темноте карандашом в блокнот.

Она часто обращалась к фотографическому снимку Развалова и, заглядывая в отпечатанные глаза, спрашивала в ответ на свои мысли: Ты же понимаешь? Что же теперь?

И неизменно видела, что её мысли ясны ему и близки.