Книга Золото и сталь, страница 82 – Елена Ермолович

— Неужели всё уже так хорошо?

Маслов выпустил недоумённого Бюрена и уселся за стол, забросив ногу на ногу. Раскрылась, сверкая зеркальным мехом, шуба, и показались сапоги, тоже сияющие, немалой цены, из прихотливо выделанной кожи, и поверх сапог – дорогие пуховые гетры.

— Не гляди так, Яган, это всего лишь прокурорские сапоги, – Анисим Семёныч поймал взгляд Бюрена и, кажется, смутился, – я же писал тебе о моём новом месте. – Он бросил шапку на стол, тряхнул волосами. Крупный нос его от мороза сделался красен, усы и брови намокли от стаявшего инея. – Ты гениально придумал, Яган, – вложить письмо в пелёнки. Они весь день игрались с пелёночной перепиской, таскали к царице и обратно эти обмоченные цидулки. Никто ведь не глядит за бабской возней, это так несерьёзно – младенец, пелёнки. Государственные мужи не следят за описанными младенцами, но мы-то помним, что и гуси спасли Рим…

— Погоди, Анисим, кто такие – они? – Бюрен присел за стол возле Маслова. – Мы же до сих пор ничего не знаем, мы и приехали наугад, по наитию. Мы не знаем толком, ни кто за нас, ни кто против. В Митаву примчался заполошный Лёвенвольд, предупредил, что едут русские, везут для герцогини какие-то свои «кондиции». Потом приехали русские, забрали от нас герцогиню чуть ли не под арест. Мы просто от безысходности поплелись следом, ведь мы с Бинной – её семья, но мы ничего не знаем, просто бежим наугад по снежному полю…

Август от двери мечтательно вздохнул, заслышав про снежное поле, – он обожал поэзию. Маслов стряхнул с ворота растаявший снег и заговорил размеренно, как учитель:

— Эти «кондиции» – так мы с бароном, с Остерманом моим, сами их и сочиняли… Когда умер маленький царь и выбирали царицу, Долгорукие заставили барона написать для новой государыни некий ограничительный документ, урезающий её права и прибавляющий привилегий двум золотым семействам, Долгоруким и еще Голицыным. Им хотелось сочинить русскую Хартию вольностей, но, знатные до небес господа, они, увы, не умеют грамотно писать на собственном родном языке, – Маслов ехидно усмехнулся. – Им понадобился немец Остерман для составления русской Хартии… А барон всегда был сторонником монархии единоличной, самодержавной, так как считает, что лучше уж один властелин, чем несколько, да ещё таких, как эти золотые семейства – надутых и безграмотных. Остерман сочинил для них «кондиции», но он не стал хранить содержимое в тайне. И вот тут в игру и вступили «они», о которых ты спрашивал – все мы, все, кто не хочет приобрести на свою голову взбесившийся олигархат.

Август у двери вздохнул ещё раз – богатое слово «олигархат» ему тоже понравилось.

— Я сегодня составил челобитную к царице, – продолжил Маслов, – о том, что дворянство и гвардия умоляют её править самодержавно. И к вечеру на прошении уже было изрядно подписей – тех дворян, кто не хочет олигархата. А государыня, она тоже отлично знает о челобитной – тут-то и пригодились записки в пелёнках. Это было гениально, Яган.

— Прочла ли она моё письмо? – задумчиво проговорил Бюрен, припоминая собственное умоляющее послание.

— Должно быть, – пожал плечами Маслов, – мне велено забрать с собой какой-нибудь твой кафтанчик, такой, чтоб был тебе впору.

— Зачем?

— Наверное, затем, чтобы выкроить по нему красный бархатный кафтан обер-камергера, – хитрые глаза Анисима Семёныча лукаво сощурились, – так говорит Остерман, а он не ошибается в своих прогнозах. Никогда. Как только наша челобитная окажется у Анны в руках – Салтыков пришлёт за тобой карету.