Книга Золото и сталь, страница 76 – Елена Ермолович

Позже прикатило из столицы на семидесяти подводах благородное немецкое добро – картины, мебель, посуда и тряпки. То, что осталось неразграбленным, недограбленным после ареста. Прибыли лошади, собаки и птицы – для господских охот, милостиво разрешённых особым указом её величества. А чуть позже, не иначе как ради создания коалиции против воеводы Бобрищева, прислан был в Ярославль и полицмейстер Ливен. Якобы для охоты на разбойников – но нужно было совсем не знать Ливена, надеясь, что он примется преследовать тех, с кого можно неплохо кормиться.

Многое изменилось в жизни ссыльного – вернулись и прежняя роскошь (ну, почти), и охоты, и высочайшая любовь, пусть и на расстоянии, издалека. Наверное, страшно стало царице опять подпускать к себе такого-то хищника, да и помоложе хищники были уже у неё…

Но одно незыблемо оставалось все годы, что длилась ссылка, – дружба князя с первыми, верными гостями, бывшими клиентами, купцами Затрапезновыми и Оловяшниковыми. А дворянство ярославское так и выкусило, обрыбилось, осталось в глубоком пардоне.

Это было их ежесубботнее совместное катание, очередной знак взаимной любви, уважения и расположения. В открытой коляске их ехало трое, старший Затрапезнов, в суровых буклях гнедого, из конского волоса, «катогэна», Затрапезнов-сынишка, в кружевах и в мушках, весь в серебре, манерный и тонкий, словно кронпринц. И князь. Этот был как всегда, по-вороньи элегантен, глядел в сторону и вверх и ненавидел весь мир.

Затрапезновская карета была столь прочна и основательна, что даже знаменитые ярославские лужи не объезжала, а преодолевала, словно Ноев ковчег. Лошадиные ноги грациозно переступали в воде, обода утопали кое-где наполовину, юный Затрапезнов нервничал, оберегая от брызг серебристо-палевый наряд. А старики, Затрапезнов-папаша и немец-князь, восседали с невозмутимым видом и довольно переглядывались, явно наслаждаясь непотопимостью коляски, и обсуждали степенно, какова нынче клюет щука. И на запятках страдал, облитый по уши, неизменный цербер Сумасвод…

Коляска проехала главную улицу и свернула на боковую, мощёную досками, к немецкой школе.

— Вон пастор едет! – воскликнул востроглазый молодой Затрапезнов.

И в самом деле, из-за угла вывернула пасторская лёгкая двуколка. Фриц правил сам, позади него сидела дочка Аничка, в белом передничке и в белых лентах, контрастно-шоколадная, словно изнанка гобелена – в перевёрнутых цветах.

— Доча у него – ну, кукла! – умилился пожилой Затрапезнов, и оба купца почему-то одновременно уставились на князя и так же одновременно отвели глаза.

— Господа, я вынужден вас оставить, – князь церемонно склонил голову в прощальном поклоне, – у меня срочное дело к пастору. Золдат, за мной! Фриц, стой! – Князь замахал подъезжающей двуколке и с удивительным проворством перелетел из одной коляски в другую, почти не замаравшись в дорожной грязи. Даже Сумасвод за ним не поспел, замешкался на запятках, выискивая место, чтобы не в лужу.

Как только князь вылез из коляски, купцы переглянулись, что-то почти беззвучно прошептали друг другу, одновременно, и одновременно же радостно рассмеялись. Припоздавший Сумасвод, невольный свидетель их беседы, аж поперхнулся. Но тут же состроил лицо, как говорится, кирпичом и перелез в пасторскую повозку. В двуколке не было запяток, и позади место предусмотрено было лишь для двоих, но князь пересадил легчайшую Аничку к себе на колени и позвал Сумасвода: