Книга Золото и сталь, страница 70 – Елена Ермолович

Габриэль, Габриэль, невесомый херувим с траурными крыльями, жестокий ангел благовещения…

Бесснежная зима тридцатого года, поздний вечер, небо в разорванных ведьминых облаках… Они снова жили все вместе, в единственной тёплой комнатке герцогининого бедного дома, в единственной спальне, где грел камин. Хозяйка и Бюренское семейство, кормилицы, дети…

Час до полуночи, пейзане на фарфоровых каминных часах картинно замерли в изломанных позах, им оставался ещё час до положенного полуночного танца… Герцогиня играла в карты с Бинной, старшие дети спали в прикрытом пологом углу, в кресле кормилица баюкала младшего…

Идиллия его личного маленького ада…

Бюрен разглядел в окно, как болтают во дворе конюх и паж, курят трубки, делают энергичные жесты… Он спустился к ним, на улицу, тоже поболтать, вдохнуть глоток морозного воздуха, до того, как пробьют часы – его время, отведенное хозяйкой на возню с вермфлаше. Ещё час оставался и ему, как тем пейзанам на часах – до положенного полуночного танца…

Конюх хвастал, как год назад он положил решётки на столбы, и вот результат – за лето аисты построили на них свои гнёзда. А ведь аист – это добрая примета, всегда к чему-то хорошему, и если аист совьет гнездо возле вашего дома, это непременно к добру.

Бюрен задрал голову и глядел на лохматые гнёзда на фоне рваного неба.

И тогда он влетел во двор, тот всадник. Маленький всадник на чёрной огромной лошади. Лошадь, взмыленная, окутанная паром, пронеслась по двору и вдруг повалилась замертво, и всадник упал бы – но Бюрен успел подхватить его в полёте, на руки, как мальчишку, сорвавшегося с крыши.

— Рене… Рене, сукин ты сын, что ты здесь делаешь?

Рене почти лежал у него на руках, очень пыльный, весь в разводах дорожной грязи. Как-никак, триста верст, от его мызы Раппин – и до Митавы…

— Триста верст, Эрик, и три лошади, – Рене словно прочёл его мысли, – и ни с одной из лошадей я не упал, – прибавил он с судорожной гордостью. Он был в дорожном, в чёрном, в сером, в дешёвой шляпе, и волосы его висели сосульками, но глаза были всё-таки кокетливо подведены синим, под пепельной пылью всех преодолённых трёхсот вёрст.

— Зачем ты здесь? – ещё раз спросил его Бюрен. И тогда Рене высвободился из его рук и почти церемонно представился:

— Эрик, сегодня я – Габриэль, ангел благовещения, для тебя и для твоей муттер.

Рене оглянулся через плечо, на растерянно торчащих неподалеку пажа и конюха, обнял Бюрена за шею и на ухо ему зашептал по-французски:

— Царь умер. Наш маленький негодяй Петруша… Твою Анну русские выбрали на царство – сам понимаешь, за ничтожество, за бедность, оттого, что ею будет легко управлять. – Он зло рассмеялся. – За ней уже выехали из Москвы, целый специальный поезд, доверху набитый Долгорукими и их прихвостнями. Они везут подарок для новой царицы, так называемые кондиции, ограничения, которыми аристократы надеются её связать, кастрировать её самодержавие. Они хотят разделить с нею власть, вернее, отобрать, максимально откусить. Ты понимаешь?

Бюрен кивнул растерянно – из французской скороговорки он понял дай бог если треть.

— Идём, я провожу тебя, ангел-посланник, – предложил он и взял Рене под руку – тот нетвёрдо ещё стоял на ногах. – Тебя прислал твой брат?

— И брат, и Остерман – они заодно, а я лишь безмозглый почтовый голубь, – звонко рассмеялся Рене, – веди меня, и пообещай мне карт-бланш.