Книга Золото и сталь, страница 135 – Елена Ермолович

— Пойдём, Алексис. – Рукой в перчатке Бюрен приобнял ката за плечи. – Пусть его выкинет на улицу твой помощник. Но не на снег, а на вечерний паром, – прибавил он строго.

В коридоре кат – высоченный, здоровенный, пахнущий скотобойней – навис над Бюреном разочарованной глыбой.

— Ваша милость, отчего вы так? Я бы его дожал…

Он был и кат, и тюремный лекарь, этот Аксёль. Учёный малый, он имел даже, страшно сказать, геттингенский диплом врача, но по молодости пил, гулял, промотал состояние – и угодил в палачи, дурной непутёвый мальчишка. Ушаков в Аксёле души не чаял – сам ломает, сам же лечит. Кат Аксёль почитывал книжки того самого Геррье-Дерода, что полосовал арестантов в Восточно-Прусской – «Квалифицированная казнь» и «Колесование и дыба». Бюрен пару раз болтал с Аксёлем, вот так, в тюремном коридоре – противный парень, пьяница, но одно при нём – умён.

— Друг мой Алексис, – нежно произнёс Бюрен, он к кату – якобы – благоволил, – такие голубчики не признаются никогда и ни в чём, таково их главное арестантское правило. Тем более, зная, что без признания дело заглохнет. А этот – знает. Сейчас выкинут его вон, мы внесём моего клиента в ещё теплое гнездышко, ты разведёшь огонь, разложишь инструментарий – и мы сыграем наш всегдашний спектакль. Ты, я и… – Бюрен кивнул канцеляристу: – Как тебя?

— Кошкин, – кашлянув, отозвался канцелярист.

— Ты, я и Кошкин – сыграем партию, не сфальшивив ни нотой. И забудем про вора вашего, как про страшный сон. Вот его уже и вынесли. Вперёд!

Канцелярист Кошкин писал медленно, ошибался, ставил кляксы, и перевод авуаров затянулся до морковкиных заговинок, до снятия пятой печати, до вечернего парома.

Бюрен глядел в решётчатое окошко, как подплывает паром, и думал: стоит ли посылать человека, чтоб придержать паром, не пускать обратно, пока они не закончат – или там, на пароме, сами догадаются?

Среди сходящих на берег не было толстяка Рудольштадта – и слава богу, что его не было, этого цепного пса… Зато был – Волли Плаццен. Бюрен даже проморгался под своей «баутой» – да, Плаццен, ни с чем не сравнимый долговязый лохматый циркуль. Он первым слетел на пристань и бегом побежал – к воротам.

— Пиши без меня, я отойду, – бросил Кошкину Бюрен и стремительно вышагнул в коридор.

Плаццен почти влетел в него с размаху в коридоре – этот молодой человек перемещался быстрее пули.

— Что случилось? – спросил его Бюрен. – Я видел тебя в окно – ты бежал как на пожар.

— Бежал, – согласился Плаццен, – новости срочные. Позвольте доложить.

Бюрен огляделся – караульные дежурили далеко, в том конце коридора, но всё же…

— Докладывай, но шёпотом, – велел он, – тут эхо, как в лёвольдином театре…

Плаццен дрогнул скошенной челюстью и начал, шепча:

— И я о нём… Утром к матушке прибыла Лёвольда. Старшая, то есть старший. Посольским поездом, затемно. Явилась в покои с чёрной рожей – оттого, что поляки её… его – отравили.

— Доигрался, – под «баутой» усмехнулся Бюрен. Поляки давно просили отозвать старшего Лёвенвольда из посольства, за злобство, чванство и дикость, но Анна ответила резким отказом, считая удаление любимца личной обидой. И вот злюка Гасси дождался – ответного хода от польских панов.

— Он так и сказал: «Прости, муттер, умираю, отравлен. Позволь удалиться помирать в родовые земли», – процитировал Плаццен. – Простился с придворными – с теми, кого изволили добудиться, – и вышел из покоев вон.