Книга Золото и сталь, страница 134 – Елена Ермолович

— Тут заминочка может выйти. – Канцелярист тревожно проводил глазами солдат, вносящих «куколку» – гостя в крепостные ворота. – Кат с ночи занят. У него атаман воровской на дыбе, и всё никак не колется, хоть режь. Но не режет пока, пока только кнутиком, – канцелярист наморщил нос и хихикнул.

— Ничего, кат отойдёт на часик в соседнюю камеру, заодно и отдохнёт, отдышится, – под «баутой» гулко хохотнул и Бюрен, – а что за атаман? Имя есть у него?

Они втроём проследовали в ворота – караульные отсалютовали, – и офицер отошёл в караулку, к своим. Канцелярист продолжил беседу, понизив голос, – слова эхом отскакивали от каменных стен коридора:

— У вора нет имени. Иван, родства не помнит. То ли немец, то ли жид.

— Покажи его! – приказал «наш высокий друг», осенённый внезапной догадкой.

Канцелярист не стал спорить – ему не велено было спорить. «Куколку» с гостем занесли в приоткрытую дверь, а бюренский провожатый толкнул дверь соседнюю, обитую железом. Толкнул ногой, со словами:

— Аксёль, к тебе ревизия!

Бюрен вошёл, пригнувшись, но перья на шляпе всё же мазнули по низкой притолоке. Камера облита была красным светом, как кровью, – от тлеющих углей. Палач отступил от жертвы, огромный, покатый, страшный, в кожаном фартуке на голое тело. Здесь и пахло – дымом, палёной шкурой, кровью. Вор болтался на дыбе, как чёрная, обожжённая тряпка.

— Дай мне донос! – велел Бюрен канцеляристу и у ката спросил: – Сознался?

Тот покачал лобастой, как у быка, лысой башкой – нет. Бюрен взял облитый какой-то зелёной соплёй донос, пробежал глазами.

— Так я и думал. Шляпа. Тут же всё через тридцать третью – ничего своими руками, всё посредством исполнителя. Толковый ярыжка развалит это дело – а подельщики наймут ярыжку, готов спорить на что угодно, – и он будет здесь уже вечерним паромом. Даже могу угадать, кто приедет. Рудольштадт из лифляндской коллегии.

Кат уставился на Бюрена с живым интересом, а канцелярист сморщился, как от больного зуба.

— Если парень доживёт без признания до вечернего парома – дело задохнётся, – продолжил Бюрен. – А он вряд ли признается. У них, у воров, нет такой привычки. «Добровольное признание усугубляет положение осуждённого». Слыхали, недотёпы? Вы зря гордитесь, что взяли вора – вам вовек его не расколоть.

— Может, его того… – Кат сделал в воздухе кнутом красноречивый жест. – Благословите, а, ваша милость?

— Снимай его, – покачал головой Бюрен, – и вели отпустить. И не в воду с крепостной стены, как вы обычно это делаете, а – отпустить. В честь завтрашнего тезоименитства. Сам Андрей Иванович выпишет для этого вашего вора помилование – я попрошу его об этом, – и Бюрен щёлкнул в воздухе пальцами. Канцелярист согласно кивнул, его смутили, наверное, странные симпатии «его милости», но некогда Андрей Иванович Ушаков повелел подчиненным слушаться своего «высокого друга» как себя самого.

Кат Аксёль тоже не возражал – он отвязал ремни, и арестант повалился с дыбы, будто длинный мешок, им троим под ноги – и Бюрен отступил, дабы не замарать ботфорт. Аксёль со злости пнул вора в бок – ночь потратил, и всё впустую! – и арестованный опрокинулся с боку на спину, как тряпичный петрушка. Седая борода, от крови чёрная, запавший рот, ямы под скулами. И корявая готическая «А» на ключице, почти не видная под тёмной, как нагар, смесью из крови и грязи. Но Бюрен был недурной охотник, и он умел углядеть цель даже издалека.