Книга Золото и сталь, страница 110 – Елена Ермолович

Ей страшно было думать, что у любимца к Лисавет и свой, мужской интерес. Что он стремится сохранить цесаревну – для себя. Это было всего лишь женское чутьё на измену, как у хищника на кровь, ведь Бюрен с Лисавет не говорили, не бывали наедине, не танцевали вдвоём и не охотились. С чего бы ему? Но ревность покалывала, царапала коготком – если она, Анна, любит Гасси Лёвенвольда, то и её наёмник не любить не может. Все ведь кого-нибудь да любят. Вот только кого, кого? Кого, как не эту, мейсенскую лупоглазую куклу? И поговорка русская есть – «если двое краше всех в округе, как же им не думать друг о друге?»

— Твой кузнечик-то дело пишет, про старые монеты, – хозяйка, не желая продолжать о Лизхен, переменила тему. Анна, как школьница, три дня старательно читала масловский проект монетной реформы – и проект всё больше ей нравился. – Только денег где взять, на такую замену? Бюджет не считан, с царя Петра свести не могут. Сами не знаем, богатые мы или бедные.

Бюрен пожал плечами – он сам пока не знал. Русская экономика была как движение под водой, медленное, тяжкое, против течения, под гнётом водяной толщи.

Хозяйка посмотрела на него, чуть склонив голову, и в голубых глазах её заиграли смешливые искры. Они по-прежнему говорили – она по-русски, он по-немецки, но так уж обоим было удобно.

— Завтра в восемь пополуночи французик ко мне прибудет, – сказала хозяйка лукаво и чуть смущённо, – это Ренешкин танцмейстер, станет меня ганноверскому менуэту учить. Граф одолжил мне его, добрая душа. Ты не ходи ко мне в это время – я при тебе не смогу… Ну же, не ревнуй!

Бюрен показательно нахмурился – его роль обязывала к такой картинной ревности.

— Не ревнуй! – повторила, смеясь, хозяйка. – Пусть Бинна приходит, а тебе – не нужно. Я при тебе стыжусь.

Бюрен улыбнулся краем рта. Он почти услышал, как падает в его темнице подъёмный мост…

— Яган… – позвала хозяйка. Сейчас, в неярком свете свечей, в тёплых отсветах камина она казалась почти красивой – лик тёмный, словно у русских икон, но с сияющими, как сапфир, синими яркими глазами. – Яган, а скажи мне – по-моему…

— Я люблю вас, – чисто и правильно выговорил Бюрен по-русски, он нарочно заучил эти слова, хозяйке очень уж нравилось слушать, как он их произносит.

Заведение называлось «Мужские бани Кузьмы Опельянца» и окнами смотрело именно что на страшную московскую тюрьму «Бедность». И таким образом посетители-содомиты могли предчувствовать, что в итоге их ожидает…

Бюрен оделся по всем правилам конспирации – старый плащ до бровей, носатая маска, видавшая виды шляпа. Только вот конь… Когда отдавал он коня привратнику, тот восхитился:

— Какой испанчик! Мало на Москве таких… Ножки – как иголочки!

Этот испанец Балтазар был не лучший конь в его конюшне, но сюда, кажется, стоило приезжать и вовсе на водовозной кляче, чтобы не быть разоблачённым.

— Я к господину Рьен, – сказал Бюрен, и голос его из-под черной «бауты» прогудел совсем неузнаваемо.

— Он ожидает, извольте, я провожу. – Привратник при упоминании Рьен тотчас сделался раболепен и змеино гибок. – Позвольте плащик…

— Обойдёшься, – огрызнулся Бюрен, опасаясь, что без плащика его здесь немедленно узнают, – веди же.

Это место было еще почище притона Хрюкиной. Повсюду какие-то фонтанчики, пальмы, лепные амуры с неплохой оснасткой… И живые амуры – чернявые приторные мальчишки, то ли черкесы, то ли турки, все небывалой толщины. «Бедняги содомиты, – подумал Бюрен, – раз им такие нравятся».