Книга Золото и сталь, страница 108 – Елена Ермолович

Бюрен слушал и отчего-то злился. Ему вспомнилось, что когда-то, в Петровскую эпоху, этот самый Ягужинский, будучи адъютантом, делал лихую карьеру в генеральских палатках и даже приобрёл ёмкое прозвище Пашка-содомит.

— А гофмейстерина Лопухина, говорят, брюхата, – простодушный братишка Густав не выдержал и выдал-таки имя любимой гофмаршальской метрессы, – и, говорят, совсем не от мужа.

«Ах, я не трачу себя, не раздариваю понапрасну» – здоров же ты был врать, гофмаршал…

— Значит, сему избраннику такое дозволено, – проговорил Ягужинский раздумчиво и отчётливо, – одним всё дозволено, другим ничего. Как себя поставишь. Кто-то смеет любить, кого пожелает, и всё равно в фаворе, нумер один, а кто-то по стеночке, по стеночке, и в гости ни-ни, и на охоту ни-ни, только покои да манеж, как девка на женской половине. И всё равно – пшик, второе место…

Ягужинский явился пьян и за столом усердно налегал на мальвазию. В красивых глазах его загорелся весёлый, осоловелый огонь – вестник грядущего скандала.

— Знаете ли вы, любезная фройляйн, для чего содомиты предпочитают носить ботфорты? – спросил Бюрен, пожалуй, чересчур громко – свою соседку, незамужнюю сестрицу Бинны, Минну фон Трейден. – Эту моду ввёл небезызвестный Франц Лефорт, прежний владелец сего дома. В ботфортах содомитам удобнее отряхивать колени…

Ягужинский замолчал и внимательно уставился на него через стол, блестящими, яркими, как муранское стекло, глазами.

Дворецкий пришёл забрать посуду перед следующей сменой блюд.

— Людвиг, – нежно обратился к дворецкому Бюрен, – возьми от господина генерал-прокурора приборы и все их выброси в нужник. И салфетку не забудь. И стул его, когда он кончит есть, – туда же.

Это была острожная шутка – в тюрьме содомитами брезговали, и всю посуду, и вещи, которых содомит касался, – потом уничтожали, как после зачумлённых. Бюрен не думал, что прокурор его поймёт. Он сымпровизировал, мгновенно, от накатившей злости. Но Ягужинский оскорбление прекрасно понял – он с рычанием отбросил стул, выхватил шпагу и птицей взлетел на стол – и напуганные гости расступились, как перед Моисеем – воды Красного моря. Бюрен инстинктивно отшатнулся от острия, мелькнувшего у самого лица, чуть не свалился вместе со стулом, кое-как вытянул из ножен собственную шпагу, клинки ударились друг о друга – и прокурор гортанно, торжествующе рассмеялся.

— Ты – мне ответил! – Его уже держали, снимали со стола, уводили прочь – а он всё смеялся. – Ответил! Такой правильный, а мне – ответил! Эх ты, вошь острожная, защищайся, умри как мужчина…

Против содомитов – не обнажали шпаги, их, по тюремным правилам, даже не касались руками, били чем придётся – стулом или дрыном. Выходит, Бюрен недотянул, провалил свой спектакль… Но всё равно ему сделалось весело – и душу отвёл, и уязвил противного скандалиста. Сам же скандалист, выдворяемый бюренскими телохранителями, глядел гоголем и, кажется, тоже остался доволен приключением – и напился, и подрался…

Старший, главный, первый Лёвенвольд отбыл в Европу, на поиски жениха для малютки-племянницы. Прошелестела и унеслась прочь обильная молниями грозовая туча.

Жизнь, как капризная река, после краткого половодья вернулась в привычное русло. Бюрен с хозяйкой снова обедали вдвоем, совсем по-семейному, в столовой зале покоев обер-камергера. То был не старый Лефортовский, уже новый деревянный Анненгоф, но и тут устроено было по-прежнему – по бокам от царских покоев, как два крыла, покои обер-камергера и обер-гофмаршала. Не было только тайных ходов за шпалерами.