Книга Золото и сталь, страница 102 – Елена Ермолович

— Это лёгкая загадка. – Бюрен ласково потрепал по щеке незадачливого телохранителя. – Первый и главный шпион Остермана – мой сосед, граф Лёвенвольд. Карлики, актёры, гофмаршалы, гофмейстерины, вся Дворцовая контора – вот она, его агентура. Ему незачем ставить людей за шпалеры, они и так у него везде, все рады с ним поболтать – фрейлины-метрески, услужливые камер-лакеи и карлы, польщённые вниманием…

— А-а, Лёвольда… – протянул Плаццен с точно такой интонацией, как только что «содомит». Имя Рейнгольда Лёвенвольде, видать, в отместку за каблучки его и серёжки, люди простодушные всё чаще употребляли в женском роде – граф Лёвольда.

— И у Лёвольды за гобеленом – твои стоят? – тут же спросил Бюрен, понимая, что проклятая «Лёвольда» оказалась заразной.

— Что вы, папа, к ним никто не желает вставать, – обреченно отмахнулся Плаццен, – та Лёвольда, что старшая, очень уж чувствительна.

— Что? – не понял Бюрен, во глубине души радуясь, что в женском роде употребили и противного Гасси, первого и старшего.

— Чувствителен, – поправился Плаццен, – и трепетен. Как шорох за шпалерой услышит – давай сразу шпагой, не раздумывая, тыкать. У папаши Мюниха таким манером – минус два, и у меня минус один. С тех пор никто к ним и не встаёт…

— Вот что, Волли, покарауль-ка у двери, – велел Бюрен телохранителю, – и если придут за мной от матушки, позовёшь.

— А вы? Куда? – всполошился Плаццен.

— Прогуляюсь за шпалерами, до Лёвольдиных покоев, – сказал Бюрен и тут же успокоил перепугавшегося было Плаццена: – Их нет сейчас в покоях, они у себя дома. Ведь у этих графов, в отличие от моей ничтожной персоны, есть ещё и собственный дом…

Конечно, шпионские ходы рассчитаны были на персон куда более узких и тонких, нежели высокий крупный Бюрен. В проёмах приходилось наклонять голову и за шпалерами идти – боком, всё равно задевая пыльные полотна. Шпалеры пахли тем особым, ни с чем не сравнимым запахом старых тканей, давно обжитого дома, и тут же – пылью, как кулисы в университетском театрике. Этот секретный переход всегда, ещё с самого первого раза, очень Бюрену нравился – тайное движение из мира в мир, с плоскости на плоскость, как перелёт души с неба на небо. Дыры для глаз шпионы прокручивали в шпалерах не там, где были глаза у мифических гобеленных героев – как ему прежде наивно думалось – а гораздо ниже, на уровне собственных глаз, там, где трава, олени, луки, стрелы…

Он ошибся – оба «Лёвольды» были на месте, уже с поворота слышны стали их самодовольные гортанные голоса. Высокий остзейский смех – как собачий лай… Можно было на полпути повернуть и назад, но это было унизительно. Бюрен был, наверное, глуп, доверчив, излишне чувствителен – но ни в коем случае не трус, чтобы бояться игрушечной шпажонки старшего «Лёвольды». И к тому же, как некоторые большие люди (да и крупные хищники), Бюрен умел двигаться легко и бесшумно – почти ненужный, чудом пригодившийся талант… И этот дальний смех почему-то манил его, как манит лису торчащая из кустов шапочка охотника, быть может, и на погибель…

Проколы в шпалерах светились – как звёзды в небе, как следы от пуль. Бюрен приник глазом к одной такой звезде, прежде отметив про себя, что смотрит на «Лёвольд» глазом горгульи, химеры – он разглядел её в полумраке, с изнанки – в обратных цветах.