Книга Ртуть и золото, страница 93 – Елена Ермолович

— Почему это? – обиделся за Остермана Яков.

— Потому что наречен при рождении Анри Жиан, – объяснил Десэ. – Ну и… Один – камень, другой – лед, один – добрый, другой…

— Очень добрый, – продолжил за него мрачный Волли. – Так что ты хочешь от алхимика?

— Как закончите – приведи его ко мне, в камеру восемь, и там оставь. Я сам верну его домой, договорились? – Десэ покровительственно потрепал еще более потемневшего лицом Волли по плечу и поплыл по коридору, разлетаясь рясой, мимо безмолвных конвоиров – в свою камеру восемь.

— Фуфел, – по-русски непонятно обругал пастора Волли.

Конвоир перед дверью тем временем вытянулся в струнку, дверь со скрипом раскрылась. На пороге явился фон Бюрен, сияющий, как солнце и луна на заднике придворного театра.

— Мы счастливы? – спросил фамильярно Волли, и Яков изумился – неужели эти двое на столь короткой ноге?

— Счастливы, – блаженно подтвердил Бюрен, обмахиваясь просыхающим листом. – То-то радости будет моему Липману. Все счета, все авуары – все здесь… Проводишь меня до дома?

— Разве что закину алхимика в камеру восемь, – припомнил ответственный Волли.

— Он уже успел провиниться у тебя?

— Его прозектор у меня выпросил.

— А-а… – Бюрен остановил на Якове невидящий, сомнамбулический взор. – Спасибо, приятель. Выручил.

Теплая рука милостиво потрепала Якова по щеке – и довольно… Фон Бюрен неспешно двинулся по коридору, играя свернутым листом – он двигался как балерон в кордебалете, грациозно и плавно, что потрясающе и великолепно было для его столь внушительной фигуры. Яков провожал взглядом, как Бюрен удаляется по темному коридору, почти танцуя, и в темя доктора клевала догадка – отчего Левенвольд расплатился с ним и за Бюрена тоже. Сам Бюрен и не собирался платить алхимику – видать, считал, что с того довольно чести побыть возле звезды, столь горячей и яркой.

— Вот, смотри. Мы с профосом даже поспорили, что это – колдовство или следы любовной игры…

В камере восемь, темной клетушке с окошком-бойницей под самым потолком, на низких нарах лежала баба. Тощая, старая, в холщовой рубашке с полосами крови – после кнута, не иначе. Десэ бесцеремонно повернул безжизненное, словно парализованное тело, задрал на бабе рубашку и показал без стеснения – то, что его взволновало. Спина и в самом деле нещадно исполосована была кнутом, но в середине, меж лопаток, еще и вырезан был квадрат кожи площадью примерно в два вершка. Рана уже затянулась, пошла рубцами, но видно было, что кожу снимали недавно.

— Вот что это? – спросил Десэ, возвращая рубашку на место.

Баба лежала в его руках, будто кукла, и не издавала ни звука. Яков с тревогой заглянул ей в лицо – нет, он не знал ее, слава богу… Чужая незнакомая баба, не такая и старая, просто иссушенная и изъеденная тюрьмою. Углы рта трагически опущены, под глазами черно, и в самих глазах – пусто-пусто…

— У нее и спроси, – предложил он пастору, но тот лишь фыркнул:

— Она немая. Язык есть, но все равно немая, не говорит, как ее ребята ни полосовали… Проходит по делу княжны Юсуповой, той, что ведьма. Помнишь, может, – голая под плащом на коне скакала. Так эта баба – нянька ее. Тоже ведьма – послезавтра ее закапывать, а мы так и не поняли, что у нее со спиной. Ты ученый, может, ты знаешь?

— Что значит – закапывать? – не понял Яков.