Книга Ртуть и золото, страница 38 – Елена Ермолович

— Так руки у княжны набелены, и шея, а с лица, видать, пудру ветром сдуло, – пояснил Яков с обычной скромной и милой своей улыбкой. – А на лице и над губами – пятна, как у покойницы. Тут и слепой бы увидал, дядюшка.

«Гофмейстрина, царица, княжна – кто в Москве не беременный?» – подумал Яков и добавил тихонько:

— Ай да Ренешка!

— Ренешка? Рейнгольд? – иронически переспросил его профессор. – Боюсь, в этой истории он как раз и ни при чем. Он в Москве всего лишь с марта, а у княжны какой срок? Вот определи – по пятнам?

— Второй триместр, – посчитал тут же Яков.

— Ну вот. Оттого, наверное, бедняга так и рвался из брачных пут – не хотел давать бастарду свою древнюю рыцарскую фамилию.

— Выходит, и обер-гофмейстрина верная жена – у нее и живот уже виден, – прикинул Яков. – Значит, брюхата она от мужа, не от гофмаршала. А злые языки про нее болтают.

— Злые языки судят людей за их старые грехи – и по образу и подобию старых сочиняют уже и новые, – загадочно проговорил доктор Бидлоу и тут же оживился, кое-что вспомнив: – Раз уж князя Черкасского особа хирурга-акушера не заинтересовала, завтра сбудется давняя твоя мечта. Рано утром ты, я и бездельник Петер выезжаем в Измайлово, в знаменитый охотничий дворец, чтобы служить страховкой для косоглазых придворных стрелков. И книга моя о гнойной хирургии – увы – никогда, наверное, не будет дописана.

Яков просиял своими бледными бриллиантовыми глазами и подумал: «Наконец-то… Поистине – троекратное ура…»

— Прежде здесь стоял единственный домик, а егеря ютились вокруг в палатках, – Петер проводил для Якова небольшую экскурсию, лишь по тем местам охотничьего дворца, куда разрешалась любопытным посетителям совать свой нос. Для охраны приватности во всех углах дворца расставлены были императорские «новьо» – гвардейцы-измайловцы. Профессора Бидлоу сразу же по приезде подхватил в свои когти Лестенцио-Лесток и увлек за собою, обняв за плечи, – раздавить по стаканчику.

Молодые люди блуждали вдвоем по просторным залам деревянного терема и выбрались наконец на обширный балкон – в стиле римских амфитеатров, – с которого высокие гости вот-вот намеревались начать палить из ружей, по согнанной собаками и егерями под балкон дичи.

Петер наблюдал с интересом, как вельможи картинно прицеливаются и принимают красивые позы, как бы демонстрируя, что будь их воля – уж они бы ни за что не промахнулись. Увы, пока ее величество не изволили пожаловать, начать стрельбы никто не мог. Яков с завистью оценивал наряды титулованных особ: для охотничьих столь яркие и расшитые золотом, что затаись такой охотник в лесу – его тут же задрал бы ревнивый кабан. Дамы демонстрировали искусство своих портних в покрое смелых амазонок, и пальма первенства была здесь у портнихи обер-гофмейстрины Лопухиной, чей изощренно пошитый лиф скрывал пикантную тайну прекрасной княгини. Не знай Яков, что княгиня брюхата, нипочем бы сейчас не догадался – такой тонкой казалась ее талия.

В отсутствие венценосной кузины прекрасная цесаревна Лисавет давала собственное смелое представление – в духе незабвенного Вильгельма Телля. На голову мальчишки-пажа возложено было яблоко, и плутовка-цесаревна демонстративно целилась в жертву из богато инкрустированной двустволки, как будто надеялась привлечь чье-то внимание. И – не прогадала. Лисавет красиво выгнулась в охотничьей стойке, отставила ножку – поистине крошечную для девицы такого роста, – и Яков, и повеса Петер залюбовались ею, как и тогда, впервые, на горке. И все мужчины на балконе пожирали глазами шалунью-царевну, все, пожалуй, кроме одного.