Книга Ртуть и золото, страница 109 – Елена Ермолович

Ла Брюс шел со свидания, ранним утром, в потайной галерее позади портьер. Тот час, когда все еще спят, и сама Аврора, и даже слуги, и только первые уборщики гремят на лестницах первыми ведрами. Можно замереть на мгновение и вдохнуть напоследок запах духов, столь ненадолго отпечатанный на брабантском кружеве рубашки. Его духов, аманта, недавней добычи. Отряхнуть с себя его пудру, припомнить последние его слова… Послевкусие свидания – в этом есть своя, особенная прелесть.

И, словно эхо повторенных шепотом прощальных слов – голос флейты, жалобный и грустный, в самом последнем ряду портьер. Бледная, жалкая кантилена – у музыканта слабые легкие. Недостаточно сил для хорошей игры, безупречного звука. Но даже такая беспомощная игра – Ла Брюс не знал, что при дворе есть и другие флейтисты, кроме него.

Он приблизился, как самому ему казалось, бесшумно, стараясь не стучать каблуками. Кончиками пальцев отогнул краешек бархатной шторы – и на мгновение залюбовался собственным драгоценным кружевом, и полировкой ногтей, и игрою перстней… И встретился глазами – со своим таинственным музыкантом. Я и не знал, что ты умеешь играть на флейте… И неудивительно, что так плохо – у тебя для подобных занятий слишком уж узкая спина и маленькие легкие. Удачной репетиции и доброго утра, Рене…

Ла Брюс неслышно задернул портьеру и отступил – пятясь, спиной вперед. Повернулся и почти побежал – искать для отступления своего другую дорогу. Он тогда уже понял – все для него кончено. Два пути у него отныне – бегство или смерть.

Рене Левенвольд… Он бездарно играл на флейте, но всегда – о, церемониймейстер! – безупречно выстраивал мизансцену. Черт же дернул Ла Брюса смотреть… На золотого хрупкого флейтиста, и на второго флейтиста, на коленях перед Рене, исполнявшего свою партию – наверное, безупречно. Он все исполнял безупречно, этот темный господин в сиреневом, и для Рене он сыграл тогда – божественно, иначе оно бы того и не стоило.

И в рассветных сумерках доктору опять померещились – вот наваждение! – отрубленные головы на частоколе, окружавшем подмосковную тюрьму. Когда вышли они из возка, Яков вынул гри-гри из пыльного кувшина, и Десэ тут же ударил кувшин об утоптанную твердую землю:

— На счастье!

Осколки прыснули в разные стороны, от дверей обернулись караульные и посмотрели на них, как на дураков.

— Идем же! – и пастор повлек гостя за собой, в кособокую часовенку, притулившуюся позади мрачного здания тюрьмы. Яков глянул в сторону узилища:

— Как думаешь, Гросс еще там? Можно ли с ним увидеться?

— Твой Гросс дома, – бросил небрежно Десэ. – Уже два часа как. Клялся, когда уходил, что немедленно отбудет в свою Вестфалию, прочь из этого ада.

— Откуда ты знаешь?

— У меня везде друзья, и в тюрьме тоже – караульные, дознаватели. Я ведь душа-человек, разве это не заметно? – он хищно усмехнулся. – И здесь тоже есть у меня дружочек, – Десэ отворил дверь в часовенку и позвал: – Изафет! Изафет!

— Что тебе, Смертушка? – откликнулся веселый добродушный голосок.

В тюремной часовенке уютно коптили свечки, и пахло ладаном, и физиономии у икон представлялись не так уж черны и страшны в кокетливом серебре окладов. И хозяин часовни – тщедушный глазастый попик, кудрявый, херувимского вида – казался персоной симпатичной и жизнерадостной.