Книга Саломея, страница 53 – Елена Ермолович

— Я знаю, я однажды видал его спину. И даже накладывал швы.

Доктор вспомнил — и те швы, и те шрамы, и прежние, очень-очень старые шрамы, на узкой белой спине у графа Рене — водяные знаки, вексель братской любви господ Лёвенвольде.

— Так что ему неймётся? Похоронил своего злодея — и живи дальше. Нет, он как приложится к табакерке — сразу рыдает, ах, Гасси, ах, узнать бы, кто же отравил тебя в Польше?

— А я ведь знаю, кто отравил Гасси в Польше, — усмехнулся доктор, вставая с постели, и продолжил со злым удовольствием: — Когда-нибудь я непременно ему расскажу. Я и приехал в Петербург, чтобы сказать ему эту новость. Это переломит его жизнь навсегда, надеюсь.

Модеста изумлённо вскинулась — она не ждала от любовника такой злости.

Но ничего не успела спросить, в дом вернулся с гулянок кучер Збышка, и доктор Ван Геделе велел немедленно отвезти гостью домой. Ведь предстояло ещё приготовить правдивое зелье для Хрущова.

«Больше не стану с ней спать. — Ван Геделе опять невольно скользнул взглядом по силуэту на подушке, — поиграл, и довольно. Как здесь говорят: „Чёрт-чёрт, поиграй и отдай“. Оба мы утолили любопытство — и будет».

Из реторты наконец-то повалил зловонный дым, реакция прошла, сыворотка была почти готова, осталось лишь процедить. И тут же, как по заказу, за окном послышался лошадиный храп и звякнул колокольчик — прибыли из крепости. Доктор отдёрнул штору — сам Хрущов спешил к его крыльцу в распахнутой шубе, как всегда, по-собачьи устремлённый.

Небо на востоке едва-едва розовело. Ледяной дом на Неве-реке откликался и на эти робкие рассветные лучи, поигрывал осторожно, стеклянно, то розовым, то сиренью. Доктор вспомнил, что видывал он у одного отравителя камень в перстне, в лучах игравший вот так же, то кровью, то перетекая в адонисов лиловый. Под игривым изменчивым камнем у отравителя прятался яд, аква тофана, и доктор подумал: а сколько же яду тогда может быть спрятано там, внутри, под сверкающим саркофагом причудливого ледяного дворца?

— Отчего вы сами за мной приехали, асессорское благородие? — спросил Яков у Хрущова.

Тот зевнул, поправил на ушах шапку.

— Там сейчас наш папа нуар, а с ним куда страшнее, чем с вами. С ним не знаешь, где жопкой на гвоздь налетишь. Вот я и вырвался на часочек, чтобы вас привезти.

Возок пропрыгал по понтонному мосту и вознёсся на остров. Возле равелина стояли аж две так называемые чёрные кареты, два кожаных скоростных возка для арестантов, как в сказке, без окон, без дверей. Нет, двери у них, конечно же, были, маленькие, незаметные, окованные железом. Чёрные кареты славились быстротой и бесшумностью, и, говорят, несколько знатных дворян померло этой зимой от разрыва сердца при появлении под их окнами приземистого чёрного силуэта.

Сейчас одна из карет стояла раскрыта, и внутри неё мрачно мерцали зловещие железа, арестантские оковы. Из второй Мирошечка с товарищем со всем почтением выгружали очень толстого, очень высокого и очень красивого человека, нарядного и румяного от слёз. Красавец, не скрываясь, в голос рыдал и даже поскуливал, и доктор подумал про себя, что нормальный мужчина уж скорее позволит себя пытать и даже убить, чем допустит такой вот публичный рёв.

«Впрочем, я совсем не знаю, как здесь пытают, — тут же одёрнул себя Ван Геделе, — а он, возможно, знает».