Книга Саломея, страница 158 – Елена Ермолович

На краю площади стали две кареты, и видно было Гурьянову, как в одной из них посол Шетарди уже делает ехидные записи в своей книжечке для танцев — как дикие русские снова опозорились. А из другой кареты глядит орлино папа нуар, и видит, и знает, кто тут герой и умница, а кто недотёпы.

Хрущов закончил читать, отступил, и профос сделал знак солдатам. Те подняли, как куклу, первого фигуранта, и понесли на плаху. Сам он не шёл, не держали ноги. Но и не плакал, не бился, сухими глазами высматривал что-то поверх всех голов. Чёрная кровь уже промочила повязку на его губах и улыбкой проступила поверх бинтов — даже видавшему виды профосу стало не по себе. Ещё никто прежде не улыбался на эшафоте вот так.

— Моё божественное животное, Пиппо Спано.

— Кто это, Керуб?

— Конквистадор, совершеннейшее чудовище, последний из греческих богов, неистовый рыцарь с фрески Андреа дель Кастаньо. Ты похож на него, точная копия. Я видел список с той фрески, долго одержим был ею, и когда повстречал тебя, то сразу узнал. И ещё подумал тогда — нет, герои не умирают, и боги не умирают.

Герои не умирают, и боги не умирают. Та же площадь, и тот же палач, и та же колода. Я — это ты. Я прожил, повторил твою жизнь, дословно, до буквы, до точки. Я повторю твою смерть — пусть и не получится так же красиво стоять в декабрьской метели, когда белый снег переплетается с белыми прядями. Да, опий делает нас поэтами, пускай ненадолго. Я не могу красиво стоять, но ещё могу улыбаться — кровью, промочившей повязку.

Люди на площади, люди на крышах и светлоглазый красивый доктор возле инквизиторской кареты, держащий в руках, как младенца, ту самую книгу. Ту, где небеса, и жизни, и смерти. Прощай.

«И сияние обрушится вниз» — так ли он пел, модный пиита Столетов? Синее небо Истанбул-Богазы, с белыми птицами в нём, эмалевая мучительно-яркая радужка, золото и лазурь, невозможные, окаянные, в которые — наконец-то — падаешь навзничь.

И наконец-то тонешь.

— Вы болеете, и ваш патрон болеет. И мой патрон болеет, третий день возлежит с тряпкой на лбу.

Доктор Климт навестил болящего Цандера. Тот валялся в постели уже три месяца, после торжественного выпадения из-за ширмы в доме гофмаршала. Инфлюэнца постигла беднягу жесточайшая.

— Господам привольно болеть, на то они и господа, — проворчал Цандер, пока доктор лепил на грудь ему горячий компресс. — Что, они так и дуются друг на друга?

— Не разговаривают. Уж который месяц… — отчего-то усмехнулся доктор.

— Третий месяц, — уточнил тут же Цандер. — Из-за меня не разговаривают.

— Из-за себя. И болеют — от того, наверное, что обоим совестно. Сегодня ведь казнь была, я не ходил, но мой коллега Ван Геделе был там, по его словам, это было растравительно. Благородные, образованные люди — министр, и лучший петербуржский архитектор, и другие, не менее достойные — и их порубили на куски на колоде, как животных. Мой Ван Геделе даже плакал. И государыня, говорят, плакала, когда подписывала тот приговор. А что толку? Герцог пал на колени и слёзно умолял, и она тотчас же сделалась бессильна. А что с тем дворецким, который дал первые, смертельные показания, ваш брат при крепости, вы, наверное, знаете?

— С Базилькой? — Цандер закашлялся. — Да что… Я не ведаю, каков вблизи калмыцкий парадиз, но в какой-то парадиз Базилька точно отправился. У ката в крепости шнурок есть шёлковый — как раз для таких путешествий.