Онлайн книга «Саломея»
|
— Я это возьму. Ван Геделе, как заворожённый, перелистывал и перелистывал эти чужие жизни, и нарядные смерти — под золочёными светилами в эмалево-синих небесах. — Молодец, понимаешь, — похвалил Ушаков. — Бери. Герцог спрашивал про этот часослов, но слово моё — железо. Обещал тебе — бери. И едем на казнь — подоспеем как в оперу, ко второму акту. Инквизитор повернулся на каблуках, легко, как фея — полы кафтана поднялись по кругу павлиньим хвостом, — и зацокал по анфиладе прочь, пританцовывая, игриво ударяя тростью по ножкам кресел. Доктор взял со стола тяжёлый, пылью и библиотечной горечью пахнущий часослов. Прижал книгу к груди — грустно звякнули цепи. И пошёл за своим ужасным провожатым, ускоряя шаг — чтобы не злить его и вовремя поспеть в карету. Всегда невзрачный и бледный, только в такие минуты он становился прекрасен. Николай Михайлович Хрущов ступал на эшафот, на свою сцену, выходил, сияя, как месяц из тумана, и высоким, поставленным, гипнотическим альтино зачитывал вины приговорённых преступников и следующее за ними наказание. — По приговору и повелению ея величества императрикс Анны Иоанновны… «Буду резать, буду бить». Голос звенел и играл, трепетали подвитые буланые кудри, на миг становясь золотом, и рыбьи прозрачные глаза на мгновение загорались сапфиром. Минутное обаяние власти. Ведь, отчитав приговор, он отступал со сцены и снова делался невидим. Несмотря на ранний час, площадь Сытная полна была народу. В столице давно не казнили публично, народ стосковался. Мещане располагались у эшафота целыми семьями, раскрывали баклажки с квасом, лупили заранее сваренные яички и ожидали. Мрачные офицеры стояли перед самой смертельной сценой, курили костяные трубочки, переглядывались понимающе. Два мясника со знанием дела обсуждали инструментарий профоса и схемы разделки туши. Душистая стайка то ли барышень, то ли гризеток щебечущим шепотом тоже со знанием дела наперебой припоминала недавнюю парижскую казнь, когда приговорённый был разорван четырьмя рысаками, и девушки вслух сокрушались, звеня браслетками, что в Петербурге им подобного не увидать. Даже на крышах толпились лакеи и горничные знатных господ, прибежавшие тайком от хозяев поглазеть на экзекуцию. Шептались, хихикали, обнимая каминные трубы. И белые птицы из шереметевской голубятни выстреливали, кувыркаясь, в синее утреннее небо. Армейский оркестр играл: барабаны — озноб, зубовный стук ледяного лета, и флейты — зубная боль. Профос Гурьянов, художник, эстет, нарядный, напудренный, в хрустящем замшевом фартуке, возвышался посреди эшафота, как престидижитатор посреди цирковой арены. Светлые глаза его сияли как день, и на губах играла победительная улыбка. Солдаты утвердили на эшафоте колоду, чёрную от крови, наверное, ещё стрелецких и кикинских сподвижников. Два молодых помощника профоса, румяные, смазливые парни, раскладывали и протирали профосов инструментарий, и правда, на зависть мясникам, замечательный. Все щипчики, и иглы, и ноженки, и даже топор были у Гурьянова полированы, и все с перламутровыми ручками. Гурьянов с торжеством оглянулся на приговорённых — да-да, растяпы в крепости опять осрамились. Доставили на эшафот калек. Изверги, криворукие росомахи… Министр, главный смертник, на ногах едва стоял, и бережно придерживал искалеченную руку. О, профаны! И прочие преступники были бледны, и с вывихнутыми суставами. |