Книга Саломея, страница 114 – Елена Ермолович

Лёвенвольд хихикнул, тряхнул головой.

— Не шевелитесь, — строго напомнила Нати.

— Мне щекотно.

— Извольте терпеть. Так вот, — продолжила она для Рады, — и в его собственных санках ещё трое. Жена и обе её камеристки, арапка и японка. Он даже выписал этим девкам вольную, от большой любви.

— А кто же шестая? — тут же посчитала Рада.

Лёвенвольд чихнул и рассмеялся:

— Это всё лошади, я вечно чихаю из-за проклятых животных. Эти их гривы… Нет никого шестого, но и вы не марайтесь, Рада, и не слушайте дурочку Нати. Если играть, то первую скрипку. Или никакую.

— Я закончила, ступайте блистать, — легонько оттолкнула Нати обер-гофмаршала от себя.

Тот вернул на голову шляпу, вылез из саночек, вернулся на свою лошадь. Посадка далась ему с явным трудом.

— Как мешок в седле, — с материнской нежностью проговорила Нати. — Увы, езда верхом — это не его.

— Первую скрипку или никакую… — повторила за гофмаршалом Рада. — Он прав.

— Дура! — с неожиданной злостью бросила Нати. — Дура, дура, дура. Ты даже не знаешь, кого слушаешь!

Лопухины на запятках переглянулись и опять жестоко и громко рассмеялись. То ли услышанному, то ли своему. От пьянства лица их стали уже как у окуня — с вечно раскрытыми глазами и ртами.

Ветер нёс в воздухе конфетти и дым, и снег, и разноцветную пудру. Пахло фейерверками и мускусом, и конскими гривами. Белое солнце стояло в эмалевом синем небе, горело отчаянное белое золото позументов и потешных плюмажей, тонкие ветки в прозрачной глазури льда — царапали небесную синь. Тихая, робкая ария билась, как сердце:

Внезапно все участники процессии, даже карлики и жонглёры, оживились и вытянули шеи. Всё стихло, замерло, как перед грозой или в окне урагана. Что-то там было и стало, такое небывалое, в первых, царских санках, мгновенно перевернувшее прежний мир.

— Гляди! — Нати вскочила, стрункой потянувшись на мысках, тоже это впереди увидав. — Гляди! Что он делает, что же он делает, господи боже ты мой!.. Дурачок, он только что погубил себя…

Цандер Плаксин заболел. Добегался, видать, по морозным улицам — этим утром у него даже не было сил подняться. Конюх принёс ему матрас, и Цандер принимал своих осведомителей на этом матрасе, полулёжа, как грация — и не знал, то ли грохот фейерверков слышен с набережной, то ли шумит у него в ушах.

Дежурный дворцовый шпион докладывал о вчерашнем скандале в покоях герцога:

— Явился пиита придворный, с фингалом и уже подшофе, и прямиком в приёмную к его светлости. Желал жалобу оставить, на побои, нанесённые ему кабинет-министром Волынским, здесь, в манеже, на двору слоновом. Что, было такое дело? — уточнил шпион.

И полумёртвый Цандер просипел:

— Было, Петька, ещё какое!.. Господин министр так его сапогами отделал, и шамберьером ещё, и слугам своим велел добавить — странно, что пиита тот собственными ногами до герцога дошёл. Видать, прочны служители искусства.

— И что, прям ни за что? — изумился Петька.

— Отчего же? За дело, — возразил Цандер. — Пиита сей состоит на службе у князя Куракина и по заказу его на министра сатиру в стихах сочинил. Я по-русски стихи не так чтобы понимаю, но, говорят, очень обидная сатира. Правда — она, сам знаешь, как глаза колет. И что же, пожаловался пиита патрону или не успел?