Книга Право на месть, страница 95 – Аглая Отрада

— Дань, – Дюймовочка тронула меня за рукав. – Нужно это пережить, перетерпеть, и он получит по заслугам. Нет, конечно, не в полной мере. Но я не могу желать смерти отцу Анютки. Ты меня понимаешь? – привычно она нырнула ко мне в объятия, которые для нас стали самой надежной защитой от всех неприятностей мира.

— Я с тобой согласен.

— Поклянись мне, что ты его не убьешь? Данечка, я не за него боюсь. Если ты его убьешь, значит, ему удастся разрушить нашу жизнь. Ты это понимаешь?

Лада с такой тревогой заглядывала мне в глаза, что я точно понял – чего–то не знаю.

— Дюймовочка! У тебя есть доказательства того, что Омар убил моего отца? – севшим голосом спрашиваю я и понимаю, что да.

— Я тебе не сказала всей правды. У меня есть его дневник, где он восхищался собой и торжеством над врагами. Это за ним я сразу по приезду поехала домой. Дань, твои родители и ты сам – его враги. Он расправился с ними и жаждет твоей смерти. Я тебе не могла сказать раньше, боялась, что ослепленный яростью, ты его убьешь и я останусь без Анютки и без тебя. Прости меня!

Она нервно покусывала губы, а в глазах стали собираться маленькие озерца слез. Глупышка! Еще бы я ее не простил! Мой самый родной человечек. Мой храбрый воробышек. Вот почему она с меня стребовала клятву! Да, если я не сдержусь, испорчу все. Я, думаю, он лично хочет присутствовать при моей кончине и, наверняка, скажет кое–что интересное, за что его можно будет уже привлечь к ответу.

— Дань, он получит свое, я, уверена.

Дальше все развивалось, как в кино.

Аллергическая реакция происходит сразу же, поэтому я, как настоящий умирающий, падаю на пол, в зоне видимости камеры и судорожно хватаюсь за горло. Под руководством Олега меня разрисовали под покойника в бело–голубом стиле Гжели – синюшные губы, почти белое лицо.

Жаль, конечно, что у меня за плечами нет даже школьной самодеятельности, так что придется положиться на интуицию. И еще я поклялся себе, что буду слушать надгробную речь Омара как сцену в театре и не поддамся искушению придушить его. Три. Два. Один.

Дверь распахивается, как взрыв петарды.

— Пошла отсюда!

Я понимаю, что он вытолкнул Милку на лестничную площадку.

— Милка, Милка, – сдавленным голосом хриплю я, чтоб, не дай Бог, он не заперся в ванную, где шпротами притиснувшись друг к другу, ждут своего часа трое крепких полицейских, а также Олег и Дюймовочка, наотрез отказавшаяся покинуть меня на время операции.

— Таблетку, – подкатываю глаза и дышу, как паровоз, насилуя легкие.

— Сейчас, сынок! Сейчас. Я дам тебе таблетку. Только сначала посмотрю, как ты корчишься. Надо же! Точно как папаша.

— Ты что…, хрип, видел…, хрип ….как отец умирал и не помог ему? – я задерживаю дыхание, чтоб потом натуральней поймать живительный глоток воздуха.

— Нет, сынок! Как раз я помог ему! Насыпал в кашу того же порошочка, от которого у тебя начался анафилактический шок и наслаждался самой прекрасной картиной, – Омар мерзко рассмеялся, а я принялся хвататься за горло, за грудь, чтоб только не подхватиться и не схватить за горло его.

— По–че–му?! – снова задыхаюсь.

— По–то – му, – подражая мне, цедит слово по слогам, – потому что я ненавидел его, ненавидел твою мать, которая сделала неправильный выбор, ненавижу тебя и считаю, что ты родился назло презервативу.