Книга Развод. Искушение простить, страница 29 – Ася Вернадская

Игорь не мог взять в толк, что со мной. Он замечал лишь ледяную маску, безжалостный тон. Но не видел того, что рвёт меня изнутри: бездонную пропасть, куда я едва не падаю с каждым вдохом.

— Ладно, сдаюсь, — пробурчал он, потирая переносицу. — Пойду проверю, как убрали кухню.

Я кивнула и, не тратя слов, скользнула в кабинет. Дверь закрылась, будто отрезала меня от всего мира.

Руки тряслись. Мелко, судорожно, будто я держала в них оголённый провод. Подошла к окну, с силой дёрнула шнур, чтобы раздвинуть жалюзи.

Там, за стеклом, под противным весенним дождём, оставлявшим на асфальте жирные чёрные следы, стоял Максим.

Макс стоял ко мне спиной, опираясь на костыль. Высокий. Спина прямая. Капли дождя стекали по кожаной куртке, собирались на непокрытой голове, но он не дёргался. Не пытался спрятаться. Просто смотрел вдаль, туда, где в мокрой тьме расплывались огни машин.

В этой фигуре — в напряжённых плечах, в прямой линии спины, которая даже сейчас не гнулась, — читалось негодование. Ярость, кипящая под кожей. И… недоумение. Как у раненого волка, которого вышвырнули из стаи. Он не понимал — за что.

Жёлтая машина такси вынырнула из серого тумана. Он распахнул дверь, коротко сказал что-то шофёру. А потом сквозь шорох дождя, сквозь приоткрытую форточку я чётко услышала: «…на Ленинский, 42…»

Мой адрес. Наш.

Он что, собирается ночевать там?

Удар паники. Он направляется в нашу квартиру. В квартиру, где всё ещё живёт наша общая история. Книги на полках. Его шарф в прихожей, словно забытый привет из прошлого. А в спальне — наш запах. Его одеколон и мои духи. Теперь он казался отравой. Миражом. Макс будет среди руин того, что мы называли счастьем.

Телефон задребезжал на столе. Незнакомый номер. Чего ещё ожидать? Я уставилась на экран. Ответить? А вдруг это… он?

— Алло? — хрипло выдавила я, словно голос застрял где-то в горле.

— Анна Александровна? — мужской голос в трубке, а на фоне — больничный гул: голоса, колёса каталки, чей-то кашель. — Это доктор Ковалёв. Мы не можем найти вашего мужа. Его нет в палате. Вы ничего не знаете? Он не выходил на связь?

Меня прошибло жаром.

— Я… я видела его. Он был здесь, в ресторане. Полчаса назад.

— В ресторане?! — в голосе врача слышалась нескрываемая тревога. — При его состоянии! Сотрясение, давление — это же опасно для жизни!

Я зажмурилась. В памяти всплыла его фигура, жёсткая, несгибаемая.

— Он не жаловался, — сказала я тихо.

— Он и не должен жаловаться! — оборвал доктор. — Он должен быть в больнице! Анна Александровна, где он?!

— Его сейчас нет со мной, — перебила я его. — По всей видимости, он отправился домой. Я… я не стала настаивать, чтобы он возвращался в больницу.

На том конце повисла тяжёлая пауза. Я слышала, как доктор шумно выдыхает, будто пытается остудить горячую кружку с кипятком.

— Понимаю, — наконец произнёс он. — Знаете… С точки зрения медицины — это полный беспредел. Но… парадокс в том, что для его психики это может быть лучшим выходом. Хорошим знаком.

Я хмурюсь. Хорошим? Когда он где-то там, под дождём, с сотрясением и без присмотра?

— Как это?

— Память работает через эмоции, — доктор говорил так, будто читал лекцию. — Через якоря. Через чувство безопасности. Больница — стресс, она глушит сигналы. А дом… Свои стены. Запахи. Вещи, которые трогал тысячи раз… — пауза. — Это катализатор. Может запустить процессы, которые в стерильной среде не запустишь.