Книга Измена. На бис!, страница 97 – Ася Вернадская

Шаги его гулко отдавались в тишине. Гости расступались, кто-то отводил взгляд, кто-то, наоборот, придвигался ближе, чтобы лучше видеть. Воздух в зале стал плотным, тяжёлым. Я слышала своё дыхание.

— Это… это что? — Его голос срывался. — Ада, ты что устроила?

— Выставку, — ответила я спокойно. — Ты же видишь.

Я видела, как его лицо меняется, пока он осматривает стены. Сначала непонимание. Он не верил своим глазам. Потом, когда взгляд зацепился за первый снимок, по лицу скользнула тень осознания. Он шагнул ближе. К той фотографии, где его спина, её волосы, их руки, сплетённые на чужой простыне.

Блики от ламп скользнули по стеклу, и на секунду его лицо отразилось в раме. Я следила за его лицом. Оно менялось медленно, будто он не хотел верить. А потом до него дошло.

— Ты… ты выставила это? — Он повернулся ко мне, голос срывался. — На всеобщее обозрение?

— Да.

— Ты… — Он не договорил. Сглотнул, сжал кулаки, взял себя в руки. — Ада, ты понимаешь, что это частная жизнь? Что я могу подать в суд?

Голос его звучал ровно, но я чувствовала, как эта ровность держится на честном слове.

— Подавай, — ответила я спокойно. — Удачи.

Он сделал шаг ко мне, но Коля оказался рядом раньше, чем я успела испугаться.

— Арсений, — сказал Коля, — не надо.

— Не лезь! — Соколов попытался оттолкнуть его, но Коля не сдвинулся с места. Только шумно выдохнул и замер.

— Остынь, — бросил Коля. Голос был спокойным, но я чувствовала, как он напряжён. — Здесь журналисты. Если сейчас устроишь скандал, завтра об этом узнает весь город.

Арс обвёл рукой зал. Гости, замершие у стен, отводили глаза. Кто-то щёлкал камерами телефонов.

— Весь город уже знает! — выкрикнул он. — Посмотри! Они смотрят! Они… они…

Он замолчал. Было слышно, как где-то за спиной шелестят программы, как капает вода из кофе-машины в углу, как бьётся моё собственное сердце.

Я смотрела на него и видела то, чего никогда не замечала раньше. Он стоял посреди зала, в котором всё было против него, и не знал, куда деть руки. Как будто не понимал, что делать, когда нечем крыть.

— Арсений, — сказала я. — Всё, что здесь висит, — правда. И ты это знаешь.

— Ты не имела права! — крикнул он.

— Имела. — Я не отрывала от него глаз. — Это мои фотографии. Моя жизнь. Моя боль. И я имею право показывать их или нет.

Арс стоял, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном, лицо наливалось багровым, но он молчал. И в этой тишине было столько злобы, что хотелось отступить. Он смотрел на фотографии, и внутри него что-то ломалось. Беззвучно, но уже необратимо.

Он рванул к ближайшему снимку. Тому самому, где его рука на бедре Лики, её волосы, разметавшиеся по подушке. Схватил раму за край, дёрнул. Фотография не поддалась. Лёшик предусмотрительно закрепил их надёжно.

— Закрыть! — заорал он. — Это клевета! Я подам в суд! Я уничтожу всех, кто это сделал!

Коля вышел вперёд. Не спеша, без лишней суеты. Встал между Соколовым и стендом. Софиты освещали его со спины, и я видела только высокий, прямой, неподвижный силуэт.

— Слушай сюда, — сказал он ровно, почти лениво. — Выставка будет стоять. Пока ты не принесёшь судебный запрет, а ты не принесёшь, потому что не на что опереться. Так что сядь, успокойся и не позорься на людях.

Арсений опешил.

— Ты… ты кто такой, чтобы указывать мне?! Это моя галерея!