Книга Запретам вопреки, страница 100 – Кристина Лин

Все, что я думала о себе до этого момента, взращивая в себе смелость, сейчас рассыпается об один его взгляд. Безжалостный и жесткий, кажется, он заглядывает в самую душу, считывая мои трусливые мысли. Черные омуты впиваются в мое лицо и держат крепче любых оков. Будто на противника на дуэли смотрит. Колени начинают мелко дрожать, когда он подходит ко мне и протягивает руку.

Я безропотно отдаю ему папку, даже не спросив про гарантии. Куда делать моя прыть? Где хваленая дудаевская смелость? Сейчас не до этого, страх сдавливает горло, не давая проронить ни слова.

Дима забирает папку, опускается в кресло у камина. Он рассматривает каждую бумагу, перед тем, как поджечь ее зажигалкой и бросить в камин догорать. Я наблюдаю за его действиями, не в силах проронить ни слова. Вот уже от папки почти ничего не осталось. Сейчас он покончит с ней, а потом скажет, что теперь мой отец должен получить по заслугам. Дура я, надо было потребовать хотя бы расписку. Хотя, как она мне могла бы помочь?

Вот уже и последний лист из папки брошен в камин. Ахмедов смотрит на горящие листки, на то, как пламя охватывает строки старых договоров и расписок, а потом бросает в камин уже пустую папку.

Вот и все. Теперь это просто воспоминания, которые хочется поскорее забыть.

— Знаешь, я ведь помню то время, — внезапно говорит он тихим голосом, поправляя горящую папку кочергой. — У родителей были какие-то проблему с бизнесом, они все время ругались. Тогда я еще не понимал причину их ссор, но теперь, кажется, понимаю. Они могли все потерять. Все то, что приумножали с таким трудом. И то, что создавали их предки. Даже не знаю, что бы я стал делать на их месте. Наверное, то же, что они делали.

— Пытаешься их оправдать?

— Нет, просто понимаю их проблемы. Для достижения цели хороши любые средства, а победителей потом никто не судит.

То же самое часто повторял мой отец. А мне это всегда казалось просто красивыми словами. И я даже представить не могла тогда, что потом все обернется вот так. И, наверное, не поверила бы тогда, если бы кто-то сказал мне, что эти красивые слова совсем скоро наполнятся таким важным смыслом.

— Ты ведь не станешь пачкать в грязи имя моего отца? Мы договорились, — говорю робко. На последнем слове мой голос дрогнул, и Дима тут же обернулся, снова впиваясь черными омутами в мое лицо.

Не знаю, что он пытается разглядеть в моих глаза. Медленно встав с кресла, он подходит ко мне совсем близко. Настолько, что расстегнутый ворот его рубашки теперь на уровне моих глаз. Запах туалетной воды, который раньше всегда раздражал, теперь приятно щекочет ноздри. Я подмечаю, как пульсирует венка у него на шее. Но поднять глаза и посмотреть ему в лицо не решаюсь.

Ахмедов решает за меня, просто обхватив рукой мой подбородок и подняв его вверх. Теперь черные омуты стали еще ближе и еще больше. В них невозможно смотреть и не обжечься, им невозможно перечить. Наверное, поэтому столько женщин вешается на шею этому мужчине.

С замиранием сердца я жду, что будет дальше. Он скользит взглядом по моему лицу, хмурится. Ему что-то не нравится? Или наоборот? Разве можно угадать, о чем он думает? И, чем дольше затягивается пауза, тем сильнее разгорается жар в теле. То самое чувство, которое меня охватывает всякий раз, стоит ему оказаться рядом. Такая опасная близость, которой невозможно противостоять.