Книга Докторша. Тяжелый случай, страница 50 – Наталья Шнейдер

Я ущипнула ее за тыльную сторону руки. Складка расправилась медленно, лениво. Плохо. Нужно срочно отпаивать.

Я заставила Матрену открыть рот и показать язык, лечь так, чтобы я могла прощупать живот. Ни защитного напряжения мышц, ни резкой болезненности в одном участке, хотя под пальцами урчало и выло, будто в батареях в начале отопительного сезона.

Тем временем в голове у меня крутились варианты диагнозов. Холера — мимо, я успела увидеть содержимое поганого ведра до того, как его спрятали подальше от барских глаз. Да и не хватило бы им одного ведра на всех при холере. Дизентерия? Нет, при пальпации была бы другая картина, и ведро, опять же, выглядело бы не так. Брюшной тиф? Не так резко начинается.

«Кишечный грипп», как любят говорить мамочки на форумах? Стремительное начало, рвота, диарея, умеренная температура. И очень заразный — слегло полдома разом.

Очень похоже.

Или все-таки пищевое отравление? Холодильников нет, а то, что за окном натуральный холодильник — так все туда не вытащишь.

Я обвела глазами комнату.

— Все сразу слегли или кто-то первый заболел, а потом остальные?

Молчание. Только переглядываются.

— У всех разом понос начался или по очереди? — рявкнула я, потому что сил на деликатность у меня не осталось. Не до деликатности, когда хочется вцепиться в стену, чтобы не упасть. — Я не собираюсь никого наказывать. Выгонять тоже не собираюсь. Мне нужно понять, что за напасть пришла и как ее остановить. Пока весь двор не загадили.

Вместо ответа девки дружно отвели взгляд.

— Значит, играем в молчанку, — констатировала я, тяжело опираясь о косяк. — Вот только болезни на ваше молчание плевать. Достаточно одной дур…

Я осеклась.

А ведь если дело действительно в одной дурочке, которая работала на кухне через тошноту, то, возможно, и не в дурости проблема. А в том, что «прислуга ленива и любит притворяться», как заявила мне только что экономка.

Я привыкла, что у человека есть возможность пойти к врачу, взять больничный и отлежаться вместо того, чтобы героически разносить заразу по всему городу.

Только у этих женщин такой возможности нет.

И молчат они потому, что любой ответ может обернуться наказанием. Скажешь «Машка» или там «Дашка» — накажут Машку-Дашку, а остальные потом дадут понять, кто ты есть после этого. И вербально, и невербально выскажутся. Скажешь «экономка заставила» — экономка потом оторвется. Молчишь — хотя бы предъявить тебе нечего. А что с барской руки по морде прилетит, так у барыни после болезни рука, поди, полегче, чем у экономки.

Я потерла виски. Ладно. Не хотят говорить — сама найду.

— Молчите? Ну и молчите.

Я пошла вдоль нар.

— Ты. — Я ткнула пальцем в крайнюю. — Язык покажи.

Девка открыла рот. Язык сухой, обложен.

— Живот дай пощупать.

Урчит. Болезненно, но терпимо.

Следующая. Я шла как на обходе. Щупала животы, смотрела в запавшие глаза.

— Ты когда бегать начала? Ночью? А ты? Под утро?

— С вечера, барыня… — прошептала третья.

— А ты?

— Да я еще третьего дня вечером… — еле слышно просипела худенькая девчушка в самом темном углу. Она даже голову поднять не могла.

А вот, кажется, и нулевой пациент.

— Ты чем в доме занимаешься?

— При кухне я. Что Федора скажет, то я и делаю.

— Вчера, поди, она тебе говорила, что ты, ленивая корова, притворяешься?