Книга Эльф для цветочницы, страница 41 – Элейн Торн

Он поднял глаза и встретился с ней взглядом.

— Меня всегда оценивали. Как вещь. Как товар. Одни хотели, чтобы я убивал. Другие — чтобы развлекал. Третьи — чтобы был послушным и не создавал проблем. Но никто... никто никогда не говорил «нет», когда за меня предлагали деньги.

Рози молчала. Её пальцы сжимали кружку так сильно, что побелели костяшки.

— Ты сказала «нет», — продолжил Калеб, и его голос дрогнул — впервые за всё время, что она его знала. — Ты отказалась от состояния. Ради меня. Почему?

Она открыла рот, но слова не шли. Потом она глубоко вдохнула и сказала то, что чувствовала, — просто, честно, без прикрас:

— Потому что ты не вещь. Ты срезаешь розы так, что они живут дольше, чем у меня. Ты починил петлю на двери теплицы, хотя я не просила. Ты оставляешь мне мёд на столе, когда думаешь, что я не замечу. Ты... ты первый, кто за долгое время смотрит на меня не как на пустое место. И я не продам тебя. Ни за какие деньги.

Калеб смотрел на неё, и в его светлых глазах что-то происходило. Трещина во льду становилась шире. Тепло пробивалось наружу.

Он ничего не ответил. Просто протянул руку через стол и накрыл её пальцы своими — забинтованными, покрытыми шрамами, но такими осторожными, словно он боялся сломать её прикосновением.

Рози замерла. Она не отшатнулась. Не отдернула руку. Просто сидела и чувствовала тепло его ладони, и это было самое правильное, самое настоящее, что случалось с ней за очень, очень долгое время.

За окном шелестел дождь. Моррис мурчал во сне. А они сидели на кухне, держась за руки, и молчали. Но это молчание говорило больше, чем все слова мира.

Оставшиеся дни прошли в том же ритме: розы, ленты, булавки, тихие разговоры ни о чём и обо всём сразу. Они работали плечом к плечу, и с каждым днём расстояние между ними сокращалось — не физическое, а то, другое, что измеряется не шагами, а взглядами, случайными прикосновениями, улыбками, которые становятся всё чаще.

К концу недели сто бутоньерок лежали в корзинах, укрытые влажной тканью, — безупречные, как солдаты на параде. Рози смотрела на них и чувствовала гордость — не за себя, а за них всех. За Томаса, который ни разу не опоздал и не пожаловался на усталость. За Калеба, который работал молча и делал всё, о чём она просила, и даже больше. За себя — за то, что справилась, не сломалась, не подвела.

Утро выдалось ясным и холодным. Первые заморозки посеребрили траву в саду, и розы в теплице стояли, подёрнутые тонкой изморозью, словно припорошенные сахарной пудрой. Рози вышла на крыльцо, поёжилась, закуталась в шерстяную шаль и посмотрела на небо. Высокое, бледно-голубое, с редкими перьями облаков — идеальный день для поездки.

Повозка из поместья лорда Эшфорда прибыла, когда солнце только-только поднялось над крышами Миррадина. Возница — пожилой, молчаливый мужчина с обветренным лицом — спрыгнул на землю и помог загрузить корзины с бутоньерками. Три большие плетёные корзины, укрытые влажной тканью, заняли почти всё пространство в кузове. Рози проверила каждую лично, поправила ткань и кивнула.

— Можно ехать.

Томас забрался в повозку первым, сияя от предвкушения. Для него поездка в поместье лорда была событием — он никогда не бывал в таких местах и всю дорогу вертел головой, разглядывая проплывающие мимо поля, перелески и далёкие холмы. Рози сидела рядом, придерживая корзины, и тоже смотрела по сторонам, но мысли её были далеко.