Книга Мой кавказский друг мужа, страница 52 – Юлианна Шиллер

— Вероника, — его голос звучит мягко и вкрадчиво, обволакивая словно тёплый шёлк, когда-то казавшийся мне голосом мудрого наставника.

Геннадий Воронов стоит в дверях гостиной, и время словно сворачивается в точку. Он почти не изменился за три года — та же аккуратная седина, те же очки в тонкой оправе, та же мягкая, отеческая улыбка на губах. Только глаза. Глаза стали ещё холоднее, ещё более пустыми, словно за ними вообще ничего не осталось.

— Здравствуй, моя девочка, — он разводит руки в приглашающем жесте. — Я знал, что ты придёшь. Ты всегда была умнее остальных.

Стою неподвижно, не позволяя себе ни шагнуть вперёд, ни отступить. Каждая клетка моего тела кричит об опасности, но я заставляю себя дышать ровно.

— Где Алина? — прямой вопрос. Никаких прелюдий.

Воронов качает головой, и в этом жесте столько снисходительной нежности, что меня начинает тошнить.

— Всё такая же нетерпеливая. Войди, выпей чаю. Дорога была долгой.

— Я не за чаем пришла.

— Конечно, нет, — он делает шаг в сторону, открывая проход в гостиную. — Но некоторые разговоры требуют... антуража. Ты ведь помнишь, как я ценю форму?

Помню, как часы методичной работы превращались в кропотливое совершенствование каждой детали операции, где каждое слово легенды и каждый жест обретали точность, достойную настоящего искусства. Для него манипуляция — не просто инструмент, а священный ритуал, в котором он находит вдохновение, как художник в создании шедевра.

Вхожу в гостиную, где потрескивание настоящих дров в камине сливается с тихим шёпотом пламени, отбрасывающим тёплые отблески на стены. Два кресла, обитых тёмной кожей, стоят напротив друг друга, как безмолвные собеседники, а между ними на небольшом столике уютно устроились изящный фарфоровый чайник, две тонкостенные чашки и вазочка с аккуратно выложенным печеньем.

Всё здесь кажется созданным с холодной точностью, словно это не просто комната, а сцена, на которой невидимый режиссёр вот-вот начнёт свой спектакль, а мне отведена роль, которую я не выбирала.

— Садись, — Воронов указывает на одно из кресел. — Ты устала. Я вижу по твоим глазам.

Сажусь, но на самый край, готовая вскочить в любую секунду. Он занимает второе кресло, наливает чай с неторопливостью человека, у которого впереди вечность.

— Знаешь, — говорит он, передавая мне чашку, — я следил за тобой все эти три года. Твой брак с Волковым был... разочарованием. Ты заслуживала лучшего.

— Волков работал на тебя.

— Конечно, — Воронов пожимает плечами с той небрежностью, с какой признаются в мелких шалостях. — Мне нужно было за тобой присматривать. Ты — мой лучший актив, Вероника. Я не мог позволить тебе... потеряться.

Чашка обжигает пальцы, но я сжимаю её крепче, словно пытаюсь удержать в руках ускользающую реальность. Зелёный чай, пахнущий тонкими нотками мяты и мелиссы, наполняет пространство знакомым, почти домашним ароматом.

Медленно подношу чашку к губам и делаю осторожный глоток; горячая жидкость обжигает, обдавая язык нежной сладостью и прохладой мяты и мелиссы, словно пытаясь успокоить мои расшатанные нервы.

— Ты приставил ко мне мужа-шпиона?

— Я дал тебе иллюзию нормальной жизни, которой ты так отчаянно хотела, — он отпивает чай, глядя на меня поверх очков. — Дом, стабильность, ощущение безопасности. Разве не то, о чём ты мечтала?