Книга Мой кавказский друг мужа, страница 16 – Юлианна Шиллер

— А разве нет? — шепчет она с отчаянием. — Разве я здесь не потому, что нужна тебе для дела?

— Ты здесь, потому что я не могу тебя отпустить.

Слова падают между нами тяжелыми камнями и отрезают пути к отступлению, а я вижу свое отражение в ее глазах, где застыл образ потерявшего контроль и ставшего мне ненавистным человека.

Мой взгляд скользит к ее влажным, приоткрытым губам, ведь сейчас я одержим лишь жаждой стереть память о ее муже, переписать ее историю и сделать ее своей, чтобы присвоить целиком и полностью.

Наклоняюсь к ней, уничтожая разделяющие нас миллиметры и вдыхая аромат мяты пополам с кофейной горечью, пока ее пальцы вдруг судорожно сминают лацкан моего пиджака и с силой притягивают меня навстречу срывающемуся шепоту.

— Ты обещал честность.

Честность.

Это слово ударяет меня, как пощечина, заставляя замереть на самом краю пропасти. Я чувствую ее жар, ее готовность, ее отчаянную потребность в защите, и с ужасающей ясностью понимаю, что прямо сейчас, скрывая правду, я являюсь худшим из ее врагов.

Медленно убираю руку, разрывая контакт, и холод моментально заполняет пространство между нами, словно кто-то открыл шлюз в ледяной космос. Ника моргает, выныривая из дурмана, и, будучи слишком умной, мгновенно считывает перемену в моем лице: как погас огонь, сменившись ледяной решимостью.

— Что? — в ее тоне появляется металл, возвращая на сцену холодного аналитика. — Почему ты остановился?

— Потому что я не он, — говорю глухо, глядя куда-то сквозь нее. — Я не ворую то, что мне не принадлежит, и не строю фундамент на гнилых досках.

Под ее сканирующим прищуром моя настойчивость, внезапно возникшее досье и жесткая реакция на предательство Артёма наконец соединяются, образуя в ее сознании пугающе уродливую картину.

— На гнилых досках... — повторяет она медленно, и ее лицо превращается в маску из белого мрамора. — Ты знал.

Фраза прозвучала не вопросом, а утверждением и бесповоротным приговором.

— Ника...

— Ты знал! — она отшатывается, вжимаясь в дверь, словно пытаясь слиться с ней. — Ты знал про Артёма не месяц назад, а давно.

Я смотрю в лобовое стекло, в непроглядную темноту, и произношу свой приговор:

— Три месяца.

Тишина, повисшая в салоне, звенит и давит на перепонки сильнее любого крика.

— Три месяца, — шепчет она с ужасом. — Три месяца ты смотрел, как я живу с крысой, как я сплю с ним, готовлю ему завтраки, пока он сливает меня Воронову, и ты молчал.

— Мне нужны были доказательства и рычаг, чтобы ты согласилась работать, когда придет время, — отвечаю, пытаясь сохранить остатки профессионального цинизма.

— Рычаг... — она издает звук, похожий на смешок, но в нем нет ни капли веселья. — Ты ждал, пока я буду достаточно сломлена, чтобы прийти в роли «спасителя», ты позволил мне жить в грязи, чтобы потом купить меня по дешевке.

— Это война, Ника! — поворачиваюсь, пытаясь перехватить ее взгляд. — Я защищал интересы семьи!

— А я думала, что мы... — она осекается, кусая губу до крови. — Я поверила, решила, что ты другой, что здесь есть уважение, а я просто очередной инвентарь в твоем списке.

— Это не так, — говорю твердо, но знаю, что мои слова звучат жалко, потому что начиналось все именно так. — То, что происходит сейчас... это не было частью плана.