Книга Спорим, не отвертишься?, страница 72 – Мари Скай

Он засмеялся, прижал меня крепче.

— Логика убийственная. Ладно, сдаюсь. В моём кабинете, в шкафу. На верхней полке стоит синяя коробка из-под обуви. Там всё свалено в кучу, предупреждаю сразу. Бардак ещё тот.

— Ничего, — я высвободилась из его объятий и накинула плед на плечи. — Я — известный систематизатор. Разберусь.

— Алис, может, не надо? — вдруг остановил он меня, когда я уже дошла до двери. — Завтра вместе посмотрим?

— Боишься, что найду твои детские голые фото с горшком? — хмыкнула я. — Поздно, Саш. Я должна знать всё о своём будущем муже.

Я вышла в коридор, не заметив, как погасла его улыбка.

Кабинет Саши был моим любимым местом в доме. Пахло деревом, книгами и его парфюмом. Мягкий свет торшера выхватывал из темноты массивный письменный стол, кожаное кресло и стеллажи с книгами во всю стену. Я подошла к шкафу, привстала на цыпочки. Синяя коробка действительно стояла на самом верху, пришлось подтащить стул и хорошенько потянуться.

Я сняла её, поставила на стол и откинула крышку. Внутри, вперемешку с пожелтевшими квитанциями и какими-то старыми открытками, лежали фотографии. Целая стопка, перетянутая резинкой.

Я развязала резинку и погрузилась в прошлое.

Вот маленький Саша, лет пяти, сидит на плечах у отца — высокого, статного мужчины с такими же тёмными глазами. Вот Саша-подросток с дурацкой чёлкой, которую он, видимо, пытался уложить гелем, и с удочкой наперевес, рядом с дедом на фоне какой-то реки. Вот он с одноклассниками на выпускном — неловкий, долговязый, но уже с той самой хитринкой во взгляде. Я улыбалась, разглядывая эти живые свидетельства его жизни, жизни, в которой меня ещё не было.

А потом мои пальцы наткнулись на что-то другое. Не на фотографию, а на конверт. Плотный, коричневый, без единой надписи. Он был спрятан на самом дне коробки, под слоем бумаг.

Странное, липкое чувство тревоги шевельнулось в груди. Я достала конверт. Он был тяжёлым, набитым до отказа. Не слушая внутренний голос, который приказывал мне убрать его обратно и забыть, я открыла клапан.

И мир остановился.

Из конверта на стол скользнула стопка фотографий. Глянцевых, цветных, профессиональных. На всех была женщина. Молодая, с тёмными, чуть вьющимися волосами, падающими на плечи. С большими, чуть раскосыми глазами, в которых застыл смех или лёгкая грусть. С тонкими чертами лица, с ямочкой на подбородке.

С моими чертами лица. С моей ямочкой на подбородке.

Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, часто и больно. Я схватила фотографии, принялась перебирать их дрожащими руками. Женщина на пляже, в лёгком сарафане, щурится от солнца. Женщина в кафе, с чашкой кофе, задумчиво смотрит в окно. Женщина, смеющаяся, запрокинув голову, на фоне осеннего парка.

Она была везде. И она была моим зеркальным отражением. Не идентичной копией, нет. Но той же породы. Той же масти. Одного типажа. Худые, темноволосые, с большими глазами и острыми скулами. Тот самый образ, который мужчины называют «мой тип женщин».

Внизу, под последним фото, лежал сложенный вчетверо листок. Обычная тетрадная бумага, исписанная торопливым, взволнованным женским почерком.

Я развернула его, чувствуя, как немеют пальцы.

«Сашенька, мой любимый…»

Строчки прыгали перед глазами.

«Я знаю, что ты никогда не простишь меня. Знаю, что я поступила непростительно, подло и глупо. Но я больше не могу. Я задыхаюсь здесь. Я уезжаю. Навсегда. Не ищи меня, умоляю. Ты заслуживаешь лучшего, чем я. Ты заслуживаешь честной, чистой любви, а я… я просто трусливая дрянь. Прощай. Твоя Лена».