Книга Мой сводный Амир. Я тебя укрощу, сестрёнка!, страница 36 – Алекс Стар

И который предал меня…

Перед рассветом прикосновение к плечу заставляет вздрогнуть. Амир склонился над кроватью. В его глазах — дикая решимость.

— Тише, — шепчет он, прикладывая палец к моим губам. — Собирай самое необходимое. Только документы. Уезжаем. Прямо сейчас.

Сердце колотится.

— Куда?

— Просто скажи «да». Если ты любишь меня. Если веришь мне.

— Да.

Его поцелуй быстрый, грубый — печать и клятва. Одеваюсь в темноте, руки дрожат. Рюкзак — паспорт, кошелек. Больше ничего.

Он ведет меня черным ходом в гараж. Его машина ждет, черная и тихая. Мы выезжаем в предрассветную мглу. Город спит.

Километры бегут за окном. Мы едем подальше от нашего дома, от нашего дома, от нашего прошлого. Амир давит на газ, словно от каждой секунды, каждого километра зависит вся наша жизнь. Всё наше будущее.

Ближе к вечеру мы сворачиваем с трассы. Неоновая вывеска «Американские горки» маячит в сумерках. Номер десять. Комната пахнет дезинфекцией и старостью. Затрепанный ковер, огромная кровать. Но нам совершенно плевать на это.

Потому что в этом мире сейчас есть только двое: я и он.

Дверь номера с громким щелчком захлопывается за нами, и мир сужается до этого затхлого пространства. Но в этот момент этот захудалый мотель кажется мне единственным безопасным местом на земле. Амир поворачивается ко мне, его грудь тяжело вздымается после бега, после погони, которой на самом деле не было, но которая ощущалась каждой клеткой. В его глазах — не просто решимость, а что-то дикое, первобытное.

Голод. Голод по моему телу.

По моей душе.

Он не произносит ни слова. Он просто наваливается на меня, прижимает к двери, и его рот находит мой с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. Это не поцелуй, это поглощение. Я тону в нем, цепляюсь за его куртку, чувствую, какая бетонная стена холодная через тонкую ткань моей футболки, а его тело — раскаленное. Его язык грубо вторгается в мой рот, и я отвечаю ему с той же яростью, кусаю его губу, слышу его низкий стон. Мои руки запутываются в его волосах, дергают их, и ему, кажется, это нравится — он глубже, жестче вжимается в меня.

— Я тебя ненавижу, — вырывается у меня хриплый шепот меж поцелуями. — Ненавижу за твое молчание. За то, что ты боишься пойти против своего отца. Против семьи.

— Врешь, — его голос обжигающе низок, он давит бедром в самый низ моего животика, и по мне пробегает сладкая судорога. — Ты просто боишься, как сильно хочешь меня.

Его руки скользят под мою футболку, большие ладони охватывают мою талию, и он резко дергает ткань вверх. Я помогаю ему, сдираю ее с себя и отбрасываю в сторону. Его взгляд прожигает мою кожу. Он смотрит на меня так, будто видит впервые — без стыда, без запретов. Его пальцы расстегивают мой бюстгальтер, и он сбрасывает его одним точным движением. Прохладный воздух касается сосков, они напрягаются до боли, а он уже склоняется ко мне, его горячий рот закрывает мою грудь, язык обводит ореол, а зубы слегка зажимают сосок.

Я вскидываю голову и стону, мои пальцы впиваются в его плечи. Он переходит к другой груди, и каждое нервная окончание в моем теле кричит от нахлынувшего наслаждения. Это уже не та робкая, первая близость. Мое тело помнит его, жаждет его, требует большей дерзости, большей боли, смешанной с удовольствием.