Книга Цветы барбариса, страница 97 – Стелла Майорова

Трогательный. Разбитый. Взволнованный.

Я шагнула с тротуара, медленно. Он пошел мне навстречу, и все сдвинулось: улица, фонари, мое дыхание, сама земля под ногами.

И вот я уже неслась вперед со всех ног. Разбилась о него и будто растворилась. Я почувствовала себя рекой, впадающей в океан. Вот он, долгожданный конец долгого пути…

Он укутал меня в распахнутое пальто, как ребенка. Притянул и горячо обнял. Я вжалась в его подрагивающую грудь.

Мы стояли в желтом свете фонаря, покрываясь снегом. Молчали. Не шевелились. Не знаю, о чем он думал, укладываясь подбородком мне на макушку, я же жадно пропитывалась его теплом.

— Покажешь уже, где прячешься от меня? — он отстранился. — За бардак не переживай, — подмигнул. Я покачала головой, ухмыляясь, и потащила его за руку к крыльцу.

Мы вошли в подъезд. Ноги тряслись.

Лифт скрипуче вздохнул и закрылся. Мотор заворчал, стены дрогнули — и мы поехали вверх.

Я не обернулась. Стояла спиной к нему, глядя в матовую сталь двери. Все, что я видела — себя.

Ту, что месяц задыхалась без него.

Я искала в отражении хоть что-то, кроме взволнованных глаз, пульса в горле и глухого, звериного «ты здесь» внутри. Он ведь, и правда, был здесь.

Стоял сзади. Близко. Слишком.

Дышал. Смотрел. Пульсировал.

Тепло от него било как от костра. А я вся дрожала. Вся как натянутая струна. Каждая клетка тела напряглась от его близости.

От вспыхнувшей тоски.

Неутолимого голода.

По нему.

Один этаж.

Два.

Я не выдержала. Закрыла на секунду глаза. Опустила голову.

Его дыхание стало ближе. Коснулось затылка.

Я чувствовала, как он подался ко мне. Его тепло поднималось вдоль спины.

Рука замерла в воздухе, еще чуть-чуть. Еще, пожалуйста!

Тень от нее легла мне на плечи — и все внутри меня оборвалось.

Я обернулась.

Он смотрел так... будто не дышал весь месяц. Глаза как рана, расковыренная до нерва. Не сказал ни слова. Я тоже. Не могла. Все во мне кричало, ревело, лезло наружу. Руки дернулись — и он поймал их. Сжал в своих.

Я шагнула к нему. Он прижал меня к себе, впившись губами в шею. Мы стремительно возвращались друг к другу. Без слов.

Лифт ехал мучительно медленно.

Рома дышал так, будто сейчас задохнется. Я дрожала в его руках, пока он гладил мои волосы и отчаянно шептал куда-то в затылок:

— Варька моя. Ну что ж ты делаешь, дуреха?

Он снова был моим. А я — его. Все остальное осталось за дверью подъезда. Все стерлось в его теплых руках. Осталась только эта клетка лифта и дикая тоска, которая наконец нашла, куда деться.

Рома

Я держал ее и не понимал, как протянул этот месяц.

Твою ж мать, она была настоящая. Живая. Вся дрожала у меня в руках.

Худая, трепетная, горячая.

Родная.

Гребаный болт, Варька моя…

Я прижал ее к себе. Сильно. До боли. Хотел вжать в грудную клетку, чтоб не сбежала.

Пахла, как раньше: сладким, теплым, знакомым, что сводило меня с ума.

Засунул нос в ее волосы, закрыл глаза и сжал еще сильнее.

Мое. Мое. Мое.

И подумать не мог, что сегодня, закинув Яну в ветеринарку, увижу еев ресторане напротив. Жизнь, мать ее.

Лифт остановился, я не сразу понял. Двери распахнулись, и нам пришлось оторваться друг от друга.

Она держала меня за руку.

Я знал, что сейчас будет.

Знал по ее пальцам. По дыханию. По взгляду.

Квартира аж на восемнадцатом этаже. Я вошел — и будто шагнул в другой мир.