Книга Его пленница. На грани ненависти, страница 60 – Дарья Милова

— Ещё, — сорвалось с её губ. Не приказ, не просьба — крик души, полный злости и желания.

Я зарычал в ответ, прикусил её кожу на шее, оставляя кровавый след.

— Получишь. До тех пор, пока не забудешь собственное имя.

Она выгнулась, едва не выскользнула, но я поймал её, снова поднял за волосы, заставляя стоять на коленях передо мной. Щёки мокрые, губы покусаны, дыхание рваное.

Я врезался в неё снова — грубо, резко. Она вскрикнула, но в её крике было больше удовольствия, чем боли.

— Вадим! — вырвалось у неё, и от этого у меня окончательно снесло крышу.

Я работал жёстко, рывками, толкая её всё дальше к краю. С каждой секундой её тело дрожало сильнее, мышцы сжимались, и она уже не могла скрывать, что рвётся в пропасть.

— Кричи, — прохрипел я, прижимая её лицо к своей груди. — Пусть весь дом знает, кто ебёт тебя так, что ты теряешь себя.

Она закричала. Громко, надрывно, так, что я почувствовал, как её дрожь взорвалась волной по телу. Она сломалась у меня в руках — судороги, слёзы, крики.

Я рухнул вместе с ней, вжимая в подушки, забирая до конца. Пока сам не кончился, рывком, с рыком, будто вырывал из себя всё накопленное бешенство.

Тишина накрыла комнату только тогда, когда я прижал её к себе, мокрую, дрожащую, избитую нашей общей яростью.

Она пыталась что-то сказать, но язык заплетался.

А я только выдохнул ей в волосы:

— Всё. Теперь ты никуда не денешься.

— Ева, что у тебя нового? — голос Астахова всегда звучал одинаково: будто он уже знает ответ, но проверяет, как ты себя поведёшь.

Я сидела напротив, сжимая чашку с остывшим кофе.

— Всё как обычно, — ответила, не поднимая глаз.

— Как обычно… — он медленно повторил, будто пробуя эти слова на вкус. — А я вот слышал, что у вас с Троицкими идёт активная подготовка.

Я подняла взгляд.

— Не знала, что это входит в круг твоих интересов.

— Всё, что связано с твоим отцом, входит, — он откинулся на спинку кресла. — И всё, что связано с тобой — тоже.

Я почувствовала, как он изучает каждое моё движение. Даже то, как я моргнула, казалось, фиксировалось в его памяти.

— Ты выглядишь уставшей, — заметил он. — Или… это что-то другое?

— Нет, — я ответила слишком быстро, и сама это поняла.

Астахов чуть наклонил голову, его глаза стали мягче, но от этого только хуже.

— Ева, — сказал он спокойно, почти по-отечески. — Здесь ты можешь говорить всё. Это останется между нами.

Я усмехнулась, но без веселья.

— Вы правда думаете, что есть место, где слова не имеют цены?

Он чуть прищурился, и я поняла — он ждёт.

Молчание тянулось, и мне захотелось заполнить его хоть чем-то, лишь бы не чувствовать, как он читает меня, как открытую книгу.

— Я не хочу этой свадьбы, — вырвалось у меня, и слова прозвучали громче, чем я рассчитывала.

Астахов не шевельнулся, только чуть сильнее сжал пальцы на подлокотниках кресла.

— Мне он не нравится, — продолжила я, и уже не могла остановиться. — Он холодный, пустой, смотрит так, будто примеряет меня к своей жизни, как новую мебель.

Я почувствовала, как в горле собирается ком, но не дала ему выйти слезами.

— Я ненавижу отца за то, что он всё это устроил. За то, что я для него — инструмент, а не дочь.

Астахов молчал, и это молчание будто давало мне право говорить дальше.

— Я скучаю по маме, — выдохнула я, и тут голос всё же дрогнул. — По её голосу, по запаху её духов… По тому, что с ней я хотя бы чувствовала, что дома.