Книга Одна на двоих. Золотая клетка, страница 92 – Бетти Алая

— Вижу, наш больной уже почти в строю, — говорю тихо, проводя большим пальцем по влажной нижней губе девушки. Она закусывает ее, и по телу пробегает новая дрожь.

— Он… он очень слаб, — бормочет Яна, но ее бедра непроизвольно двигаются, ища удовольствия от трения.

— А ты очень возбуждена, принцесса, — констатирую факт, мой голос звучит хрипло. — Это непорядок. Мурад не может тебя ублажить. А я могу.

Опускаюсь на колени перед кроватью. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, полными стыда и желания. Мурад хрипит что-то одобрительное, его рука сжимает ее пальцы.

— Клим, нет… не здесь же… — пытается запротестовать, но ее ноги сами распахиваются, когда я руками обхватываю стройные бедра и притягиваю к себе.

— Тихо, — приказываю. — Смотри мне в глаза, пока я буду тебя вылизывать.

Сдвигаю тонкую ткань трусиков. Под ней гладкая, горячая плоть и влажный, терпкий запах ее возбуждения. Янка вскрикивает, когда мой язык находит напряженный, налившийся бугорок.

Принцесса вся сжимается, а потом со стоном расслабляется, отдаваясь. Пальцами зарывается в мои волосы, притягивая ближе.

Я работаю языком, медленно, методично, заставляя ее сходить с ума. Слышу прерывистое дыхание, чувствую, как дрожат ее бедра. Вижу порочный туман в глазах своей принцессы.

Мурад наблюдает за нами. Его глаза темнеют от возбуждения, даже сквозь боль и слабость.

Он шепчет ей что-то на ухо. Хриплое, грязное. От этого Янка закатывает глаза и издает новый, сдавленный стон.

Вся Янка — одно большое, пульсирующее желание. Я ввожу в нее два пальца, чувствуя, как плоть сжимается вокруг них, и продолжаю ласкать ее языком. Девочка уже не может молчать. Ее стоны становятся громче, отчаяннее. Она трется о мое лицо, теряя контроль.

— Клим… я сейчас… пожалуйста… — хнычет, и ее тело внезапно сковывает судорога наслаждения. Она кричит, глухо, сдавленно, и ее соки текут по моему подбородку. Я не останавливаюсь, пока ее конвульсии не стихают, и моя принцесса не обмякает на кровати, тяжело дыша.

Поднимаюсь, вытираю рот тыльной стороной ладони. Она смотрит на меня затуманенным, благодарным взглядом. Потом замечает мой крепкий стояк в джинсах.

— Теперь ты… — шепчет, пытаясь соскользнуть с кровати ко мне. — Дай я…

Я мягко, но твердо отстраняю ее руку.

— Нет, — говорю тише. — Не сейчас. Мне… нужно кое-что рассказать. Вы оба должны это услышать.

Сажусь на стул рядом с кроватью. В кармане куртки жжет письмо. И тот самый плюшевый мишка. Достаю и то, и другое. Кладу игрушку на столик. Она вся в грязи, в пыли, один глаз отсутствует.

Яна смотрит на нее, потом на меня, не понимая.

— Это что?

— Осколок, — говорю я, и голос мой звучит неестественно. — От другой жизни. Моей.

Глубоко вдыхаю. Рассказываю. Сначала медленно, с трудом подбирая слова. Потом все быстрее, будто выпуская наружу гной из старой, гнилой раны. Про то, как отец забрал меня у матери и Женьки. Как издевался, ломал, пытался сделать таким же, как он.

Как я терпел. Думал, это сделает меня сильным.

А потом… про тот день рождения. Когда он привез меня к нашему дому. А на его месте было пепелище. Он смеялся. Говорил, что так будет лучше. Что надежда мешает жить.

И про месть. Холодную, расчетливую. Как я его травил, мучил, а потом прикончил в том самом подвале. И не почувствовал ничего. Ни радости, ни облегчения. Только ледяную пустоту. И уверенность, что я чудовище. Его копия.