Книга Мое имя Морган, страница 101 – Софи Китч

Он вздохнул.

— Они по-прежнему решены. То, что произошло в лесу, достойно сожаления, но…

— Я не сожалею, – оборвала я. – Пусть нам потом и пришлось притворяться, я не сожалею, что поцеловала тебя. И никогда не буду сожалеть. Но благодаря этому я поняла, что…

Не желая раскрывать душу, глядя на его профиль, я потянула Акколона за руку, заставив повернуться лицом ко мне. Он сделал это с такой неохотой, что мне потребовалась вся моя храбрость, чтобы не отказаться от своего намерения, но я знала: он должен меня выслушать, иначе в будущем я стану упрекать себя в нечестности.

— Я по-прежнему люблю тебя, Акколон. Сейчас так же, как раньше. И даже сильнее.

Он не шелохнулся, лишь нахмурился, и я поняла: он понимает, что его молчание для меня мучительно, но слова, которые он может сказать, не могут не причинить мне боли.

— Значит, у тебя не так, – сделала вывод я. – Я об этом догадывалась. И была дурой, когда питала надежды.

— Вы не дура, – возразил Акколон, – и никогда ею не будете. – Он косился в сторону, избегая моего взгляда. – Что это значит?

— Ничего, – сказала я. – И ничего не меняет. Но если я могла бы уйти отсюда, зная, что ты чувствуешь то же, что и я, тогда…

А что тогда? Удовлетворило бы меня, если бы он признался мне в любви? Неужели его слов оказалось бы достаточно, чтобы оставаться счастливой до конца жизни?

— Неважно, – продолжила я. – Если ты чувствуешь то же, что я, тогда… просто тогда мы оба сказали бы правду, ты и я. Я не могу заставить тебя любить меня. – Я замолчала и затаила дыхание, ожидая возражений.

— Простите, – наконец сказал он, – я должен идти.

И он действительно ушел. Я вздохнула, отвернулась от его удаляющейся спины и неверными шагами побрела к нише с отцовским надгробием. Там, как всегда, горела свеча: кто-то неизвестный старательно исполнял тайный матушкин обет. Свеча была высокая, новенькая, с едва подтаявшим воском, и эта ее новизна ударила мне в грудь, будто стрела. Я бросилась через церковь к выходу и выскочила за дверь.

Бронзовая в свете солнца дорожка от церкви к замку оказалась пуста. Даже Акколон с его длинными ногами не мог за такое время преодолеть ее. Я спустилась с крыльца, посмотрела направо и заметила, как за церковной стеной скрывается человеческая фигура.

Акколон стоял со скрещенными на груди руками, лицом к морю на краю утеса. В лучах заходящего солнца небо над ним отливало золотом и мерцало первыми бледными звездочками. Я быстро подошла к нему, встала рядом и посмотрела вниз, на волны, гонимые ветром и приливом, – они являли собой наполовину хаос, наполовину гармонию. Говорят, это самое море принесло меня в мир живой, а я вытащила из него Акколона, спасши от смерти.

— Это ты зажигаешь свечу за упокой моего отца, – сказала я. – Все это время.

Он глубоко вздохнул и повернулся ко мне, закусив зубами нижнюю губу, будто пойманный на лжи, которая еще даже не прозвучала.

— Да. Я вызвался перед отъездом отца Феликса.

— Но ты же даже к мессе не особо ходишь.

Акколон пожал плечами.

— Это не мешает мне зажигать свечу и молиться о душе павшего воина.

— Но почему? Ты даже не был знаком с отцом.

— Мне показалось… важным это делать.

Но он лгал, и я не знала, ударить его за это, упасть в его объятия или сделать и то и другое. Казалось, как бы я ни поступила, станет лишь еще больнее. Но все равно мне нужно было узнать.