Книга Бывший - все сложно, страница 89 – Ольга Тимофеева

— Уснул?

— Да, я пока не переносил без тебя.

— Мы тут с ним ляжем.

— Это я себе постелил.

— Не надо его дергать, устал.

— Посидим еще?

— Я спать лучше.

— Еще девять вечера, Кир. Все равно не уснешь.

Не усну.

— Я тоже в душ сбегаю, мне надо две минуты.

Сажусь за стол. Там уже две кружки с чаем. По запаху лимон, мята, на столе открытая банка с медом.

За окном моросит дождь, капли шуршат по подоконнику. С кухни видно, как в гостиной мерцает торшер, как дышит грудная клетка у сына, как шевелится ухо у крошечного пса.

Как себя с Никитой вести? О чем говорить? Когда Боря рядом – это одно, когда его нет, то шкала интимности подскакивает к верхней отметке.

— Может, это, конечно, детский порыв, – Никита выходит из душа, – в домашних спортивных брюках, свободной черной футболке, – Но Боря прям загорелся этой собакой.

Подходит ко мне и садится на стул напротив.

— Да у него все порыв, неделю интересно, потом нет.

— Так то, предметы, бездушные и безликие. А тут живое существо, его если полюбишь, то навсегда.

Ник время от времени глядит на телефон – будильник, и снова на коробку.

— Ты дал объявление куда-нибудь или нашел адрес приюта, куда пристроить собаку.

— Может, ты все-таки подумаешь?

— Я уже подумала. Бери ты, если хочешь.

— Я бы взял тебя и Борю со щенком.

— Перестань, Никит.

Скользит пальцами по столу и нащупывает мои.

Опускаю глаза.

Нежно, не спеша, гладит подушечки моих пальцев.

— …Прости меня, Кир.

Голос такой глухой у него, зыбкий, неровный.

— Нельзя переписать прошлое, исправить его, забыть.

Переплетает наши пальцы.

— Я тебя люблю. И Борю люблю.

Сглатываю садняющую горечь.

— Мы когда первый раз с тобой встретились, в саду там, когда Боря застрял… – я все также глядя на наши руки, как будто под его гипноз могу попасть, – ты сказал, помнишь что? – поднимаю глаза.

Молчит.

— Ты сказал, что я для тебя умерла пять лет назад, когда предала? И там не было в голосе, что ты любил и страдал по мне пять лет. Не носил цветы на могилу, как я. А теперь любишь?

Он забирает свою руку. Складывает ладони и растирает их.

— Хочешь, чтобы я тебе душу вывернул?

— Понять тебя хочу.

— Я знал, что не могу иметь детей. Моя любимая девушка была беременна от моего друга, который это подтвердил. Это был не просто удар, это была ампутация. Всего сразу. Надежд, мечты, планов. Проще было уехать и разом все вычеркнуть.

Вычеркнуть... Вот так легко, как ручкой по листу. А я потом рвала этот лист каждый день в себе, склеивала снова, страдала и ждала, и все равно он был скомканный.

— Иначе я не справился бы. Ты во мне жила слишком сильно. Я просыпался и засыпал с тобой. Каждый запах, каждая вещь в доме была про тебя. Я переехал оттуда. Легче было думать, что тебя нет. Что ты умерла. Тогда хоть тишина внутри.

Тишина. А у меня все эти годы – шум. Его голос постоянно в голове, его руки по коже. Я как больная ходила и обнимала себя, представляя, что это он.

— Потом, когда случилось то происшествие и Олег приезжал, он сказал: вы вместе и воспитываете сына. Тогда ты для меня окончательно умерла.

Поднимает темные уставшие глаза.

— Тогда на вызове, я знал, что у тебя семья, ребенок, ты с другим. Поэтому да, прости, я наговорил всего, потому что злость легче, чем боль. Когда злишься – дышишь. А когда признаешь, что все еще любишь, а рядом пусто… – переплетает пальцы, – это ломает.