Книга Запасные крылья, страница 21 – Лана Барсукова

Руся каждый день подходила к Любаше и что-то шептала ей. Родители переглядывались, как заговорщики, и опускали глаза. Так тому и быть. Сначала они, потом Руся. Крест такой увесистый, что его тяжести на всех хватит.

Только один раз отец спросил у Руси:

— Дочка, а что ты Любочке говоришь? Что ты шепчешь ей на ушко?

Русю совершенно не смутил вопрос. Она посмотрела прямо в глаза и четко, делая ударение на каждом слове, сказала:

— Что, когда я вырасту, обязательно вылечу ее.

— Как?

— Пока не знаю, я же не взрослая. Придумаю что-нибудь. Потом. Когда вырасту.

Отец тяжело вздохнул и погладил дочь по голове. Мама выбежала из комнаты. Она старалась не плакать при всех.

Прошли годы. После смерти родителей сестры остались жить в той же квартире на первом этаже и соблюдали негласный закон: в любую погоду окна должны быть закрыты. Открывать можно только форточку, да и то если очень надо.

Хотя жили – это громко сказано. Руслана жила, а Люба только наблюдала, рассматривая мир во всех подробностях. Она могла часами смотреть на трещину в стене, и лицо ее не выражало ничего, кроме усердной сосредоточенности. Ничто не могло отвлечь ее от этой бесплодной созерцательности. Картинка менялась, лишь когда Руслана пересаживала сестру на новое место. Вот и все разнообразие.

От недостатка движения Люба могла погрузнеть, но этого не случилось. Ее полное равнодушие к жизни распространялось и на еду. С покорным смирением она открывала рот, когда сестра подносила к губам ложку. Ее лицо не выражало ничего, чем бы ее ни кормили. Если бы не настойчивость Русланы, Люба, казалось, могла вообще не есть. Казалось, что и горчицу Люба съела бы с тем же выражением лица, напоминающим замороженную рыбу, но и в мыслях не было проверить. Терпение Русланы оказалось каким-то титаническим, как будто жизненные силы, поделенные природой между сестрами, перетекли и достались ей одной.

От такой жизни Люба с годами как будто усохла, превратившись в молодую старушку. Морщин почти не было, но скорбное выражение лица, тонкая, иссушенная кожа, потухшие глаза и заостренный нос прибавляли ей годы.

В отличие от нее, Руслана налилась соком. Но, никем не востребованный, он перебродил и скис, превратившись в уксус тяжелого нрава и ураганного темперамента.

Руслана так и не вышла замуж. Соседки, перемежая злорадство и сострадание, шептались, что это все из-за сестры-инвалида. Возможно, они были правы.

Вся жизнь Русланы оказалась подчиненной Любаше. Нельзя надолго уходить из дома, нельзя уезжать в отпуск, нельзя приводить в дом гостей. Руслана придумала себе работу – смешную и копеечную, зато надомную. Навещая родителей на кладбище, она столкнулась с дороговизной искусственных цветов, одинаково ярких и зимой, и летом. Поговорила с торговками. Те не сразу, но все-таки раскрыли перед ней карты этого бизнеса. Свели с нужными людьми, а те обучили нехитрому мастерству кручения цветов. Теперь квартира превратилась в цех. Рабочее место, поначалу компактное и ограниченное столом и подоконником, как сорняк расползлось на все горизонтальные поверхности. Всюду лежали аляповатые заготовки цветов, что придавало квартире внешнее сходство с цветущим лугом. Сначала Руслана переживала по поводу разбросанных ножниц и острых инструментов, потом расслабилась. Люба ничего не брала. Только смотрела. Один день на лоскуток, второй на проволоку. Смотря как поставить ее кресло. Руслана была довольна, что нашла себе такое занятие. Денег, конечно, приносит мало, но на скромную жизнь хватает. Зато душа не болит, что Любаша без присмотра. Руслана упорно верила, что сестра не реагирует, но все чувствует, тоскует, когда остается одна.