Книга В разводе. Единственная, кого люблю, страница 44 – Дарина Королёва, Дана Стар

Пока однажды вечером не раздался звонок в дверь…

И на пороге стояла женщина.

Постаревшая, без макияжа, без кольца с сапфиром, без изумрудного шёлка… В обычном пальто, с обычной сумкой, с глазами, в которых не было ни яда, ни мёда, ни января.

Только отчаяние. Голое, некрасивое, настоящее.

Элеонора Аркадьевна стояла на моём пороге и плакала.

— Аня… Аня, он умирает… И только ты можешь его спасти.

Элеонора Аркадьевна стояла на моём пороге и плакала.

Не так, как плачут женщины её круга — промокнув уголок глаза кончиком платка, сохранив линию туши и достоинство. Нет. Она плакала так, как плачут люди, у которых закончилось всё: и гордость, и силы, и слова, и тот внутренний стержень, на котором держался фасад шестьдесят с лишним лет.

Я стояла в дверях и не могла пошевелиться.

Шесть лет я строила эту жизнь — кирпичик за кирпичиком, день за днём. Новое имя, новый город, новый запах утра, новый звук за окном. Шесть лет я учила себя не оборачиваться.

И вот прошлое само пришло ко мне, в обычном пальто, без кольца с сапфиром, без изумрудного шёлка, без яда в голосе. Пришло и встало на пороге, как бездомный кот, которого выгнали из дома и которому больше некуда идти.

— Как вы меня нашли? — спросила я. Голос ровный.

— Агата... — она сглотнула. — Я искала её полгода. Умоляла. Она не хотела говорить. Потом... увидела, что происходит с Дмитрием, и сдалась. Она сказала: «Я даю вам адрес, но если вы причините ей боль, я вас уничтожу.» И я ей поверила.

Агата. Моя железная сестра, которая хранила мою тайну, — сдала меня. Значит, дело серьёзнее, чем я думаю.

— Можно войти? — спросила Элеонора Аркадьевна. — Пожалуйста, Аня. Пожалуйста...

Аня. Не Аннушка — как на юбилее, с мёдом и битым стеклом вперемешку. Аня. Просто, тихо, как зовут человека, перед которым больше не притворяются.

Я отступила. Она вошла.

Маленькая кухня. Обои с цветочками. Кружки с котами. Фортепиано у стены. Она окинула взглядом — быстро, цепко, по старой привычке оценивая обстановку, — и я видела, как что-то в ней надломилось ещё сильнее. Потому что в этой квартире помещалась вся правда: вот как живёт женщина, которую ты выгнала из своей семьи.

Она села на табуретку. Я — напротив. Между нами — стол, кружка с остывшим чаем, и шесть лет, которые не перепрыгнешь.

— Говорите, — сказала я. — Зачем вы здесь.

* * *

И она заговорила.

Сначала сбивчиво, глотая окончания, путая хронологию. Потом ровнее, будто нашла русло и потекла по нему. И с каждым её словом мой выстроенный, отлаженный, защищённый мир трещал по швам. По тем самым швам, которые я сшивала шесть лет кривыми нитками.

Дмитрий ослеп. После аварии, когда он гнал по мокрой трассе и не справился с управлением. Повреждение зрительного нерва. Врачи говорили: операция, шансы есть, нужно действовать. Он отказался.

— Он сказал: мне не нужны глаза, которые не увидят её… — голос Элеоноры сорвался. — Я думала, пройдёт. Я думала, время... Не прошло, Аня. Ничего не прошло! Он сидит в кресле лицом к окну, которое для него чёрное. Не ест. Не встаёт. Не подписывает документы. Компания обанкротилась. Всё, что строил его дед, его отец, что он сам довёл до вершины — всё рухнуло. Конкуренты растащили по кускам. Счета заморожены. Акции обесценились. Империя Северовых больше не существует…