Книга Подарок для шейха. Жестокая сказка, страница 46 – Анастасия Сова

Она метается по постели, едва заметно, будто в невидимых путях, и задыхается от собственного дыхания.

— Ты точно дал все необходимые лекарства? — уточняю, просто чтобы что-то сказать. В докторе я уверен. Он точно не вонзит ножа в спину.

— Введены, господин. Если ночь переживет, к утру станет легче.

«Если».

Я не люблю это слово.

— Вон, — бросаю ему.

Получается тихо, но я привык, что подданным достаточно одного только взгляда.

Врач исчезает так быстро, как только может. За ним выскальзывает испуганная служанка, дверь закрывается.

В комнате становится тихо. Тишина гудит в ушах, словно продолжение бури.

Я подхожу ближе.

Аня лежит на боку, простыня сбилась, открывая плечо.

Я не должен смотреть туда. Но смотрю.

Вспоминаю, как это тело прижималось ко мне в темноте пещеры, как выгибалось, как дрожало.

Я сжимаю пальцы в кулак, костяшки белеют.

Не время.

Не место.

Не сейчас.

Аня что-то бормочет. Голос хриплый, сорванный, но я узнаю этот язык, хотя не могу разобрать ни слова.

Но мне важно, чертовски важно знать, что она говорит сейчас. Именно в этот момент, когда может быть честной не только сама с собой, но и со всем миром.

Идея приходит быстро.

Включаю диктофон и записываю ее слабый, невнятный голос. Отправляю сообщение одному из партнеров. Он русский. Наверняка должен разобрать эту речь.

Ответ приходит на удивление быстро.

Собеседник набирает сообщение на английском, обрисовывая мне суть слов.

Они не удивляют, но почему-то заставляют меня снова сжать кулаки.

Слова врезаются под кожу, как осколки стекла.

«Пожалуйста, не надо…».

«Я не вещь».

«Я не игрушка».

Так бывало всегда. Не все шли в гарем добровольно. Женщины плакали, молили, торговались. Они были частью игры. Монетой. Наградой. Я привык воспринимать их как декорации вокруг власти. Красивые. Удобные. Заменяемые.

Эта тоже должна была стать такой.

Но сейчас она не похожа на игрушку. Только на человека, истерзанного пустыней и своим собственным упрямством.

Амин

Аня дергается, простыня сползает сильнее.

Я ругаюсь себе под нос и сажусь на край кровати. Та жалобно скрипит. Осторожно, так, как никогда никого не касался, поправляю покрывало, прикрывая девушку от шеи до пят.

Пальцы случайно касаются ее кожи. Она горит, как раскаленный металл.

Аня вздрагивает от моего прикосновения. Чувствую, как эта дрожь несется по ее телу.

— Тише, — проговариваю, хотя знаю, что она меня не слышит. — Дыши. Просто дыши, маленькая упрямица.

Она шевелится. Лоб морщится, брови сходятся. С губ срываются отдельные, рваные слова.

Из всего узнаю только одно имя. Ахмад. И оно заставляет мои губы скривиться.

Вспоминаю его след на ее лице. Его крик, когда палач отрубил ему пальцы. Запах крови и страха тогда донеся даже до моего обоняния, хотя сидел я довольно далеко.

— Он больше к тебе не прикоснется, — произношу вслух, сам не зная, зачем. Скорее себе, чем ей. — Никто не притронется.

Аня не отвечает. Она снова ерзает на подушке. Дышит чаще.

Я беру ее ладонь и вкладываю в свою. Она такая маленькая, сухая, горячая.

Девчонка сжимает мои пальцы с неожиданной силой, как утопающий, который пытается зацепиться за край лодки.

Я понимаю, что должен уйти. Совет, доклады, волнения в стране ждут меня. Но ноги не двигаются, и я остаюсь, слушать, как она дышит и шепчет во сне.