Книга Порочный ангел, страница 70 – Л. Дж. Шэн

— Перестань так говорить. Я все та же. Просто…

Ступню сводит судорогой, и я больше не могу плыть. Тело крутит, сгибая пополам, а боль так сильна, что кажется, будто в ступне сломалась кость. Я камнем иду на дно бассейна. С головой ухожу под воду. Проглатываю целый стакан хлорированной воды. Ноги, отяжелевшие от обезболивающих, касаются дна. Меня охватывает паника. Я тону и не могу подать ему знак. Затем сквозь слезы вижу резкий всплеск. Лев рассекает воду, словно стрела. Плывет ко мне, обхватывает за талию и вытаскивает на поверхность. Он опускает меня на край бассейна, выпрыгивает сам и относит меня в беседку. С него все еще капает вода, когда он заталкивает меня под горячий душ. Оказавшись под струями, я сжимаю рукой затылок и разражаюсь истерическими рыданиями. Тревога снова накрывает с лихвой. Я едва могу дышать.

Лев молча берет губку, выдавливает на нее мыло и намыливает мне спину круговыми размеренными движениями. Он массирует каждый участок тела, успокаивая, разминая, щекоча. Мои рыдания становятся громче, яростно вырываясь из груди.

— Почему ты плачешь? – тихо спрашивает он.

— Испугалась, что утону, – всхлипываю я. – И я была… ну знаешь.

— Скажи мне.

— Под. – Воздействием. Водой. Подо всем.

— Ладно, – говорит он вновь нежно. – Что ты приняла?

— Обезболивающие. Антидепрессант. – Я фыркаю. – Маркс, я такая неудачница.

— Мне жаль, Голубка. – Лев смахивает мокрые пряди волос с моих глаз. – Жаль, что я не был рядом и не мог защитить тебя, когда это случилось. Мне жаль, что тебе больно. Жаль, что ты попала в этот порочный круг. Но тебе нужна помощь. Я не могу смотреть, как ты себя убиваешь. Каждый раз, когда ты отравляешь себя, ты отравляешь и меня тоже. Разница лишь в том, что я не испытываю того же удовольствия. Я чувствую только падение на дно.

Я так расстроена, что не могу ничего сказать, поэтому просто позволяю ему заботиться обо мне. Закончив с душем, он насухо вытирает меня полотенцем, надевает на меня чистую пижаму и расчесывает мои волосы. Мы возвращаемся в мою комнату, вернее, в комнату человека, которым я была до того, как полностью изменилась. Укладывая матрас на место, Лев пытается отвлечь меня от событий сегодняшнего вечера.

— Помнишь, как мы устраивали театр теней, и я душил твою тень, а ты топтала мою? – Он ухмыляется.

Я отвечаю усталой улыбкой.

— В детстве все было так просто, правда?

Он кивает, помрачнев.

— Кое-что таковым и осталось.

— Да? – Я всхлипываю. – Что, например?

— Например, наши чувства друг к другу.

Уложив меня в постель, Лев массирует мою ступню, чтобы расслабить растянутую мышцу. Опустив мои ноги на свое твердое как сталь бедро, он надавливает большим пальцем на свод сведенной судорогой стопы. Я хнычу в подушку, которую прижимаю к груди, и икаю, спускаясь с олимпа наслаждения на тленные земли моей плачевной действительности. Лев был прав. Когда я прихожу в себя, то чувствую все. Унижение. Смущение. Стыд.

Вот почему я так люблю свой антидепрессант. Он отвлекает меня от мыслей, страхов, тревог. Он нужен не для погони за наслаждением. А для того, чтобы сдержать боль.

— Леви?

— Да, Голубка?

— Я правда дала тебе засунуть твой… ну ты понял, в мою… ну сам знаешь?

— До самых костяшек, – подтверждает он. – Кажется, я нащупал твою поджелудочную железу.