Книга Порочный ангел, страница 164 – Л. Дж. Шэн

— Бейли? Бейли, ответь мне! – Мама стучит громче.

— Возьми их, – цедит Талия, злобно прищурившись. – У тебя не будет другой возможности. Завтра Сидни уезжает из города. Давай.

— Мам! – Мне требуются все силы, чтобы отвернуться и распахнуть дверь. Я падаю в мамины объятия и плачу, плачу, плачу. Я вся в осколках стекла, крови и демонах.

— Тебе лучше уйти, – резко бросает она Талии, обхватывая мою голову ладонями. Я сейчас чувствую себя самым хрупким созданием в мире. Разорванной в клочья шелковой бумагой.

Талия подбирает свои вещи и спешно уходит. Мама не спрашивает меня о зеркале.

О крови.

О моем состоянии.

Просто целует меня в макушку и повторяет:

— Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя.

И в этот миг, в объятиях матери, которая любит меня беззаветно, я понимаю, что такое истинное богатство.

* * *

Мама отправляет меня принять душ. Возможно потому, что я выгляжу, как в сцене из фильма «Кэрри» после эпизода с ведром^[31]. В кои-то веки я не спорю. Сижу, свернувшись калачиком, под душем, позволяя струям воды хлестать по тонкой коже. Услышав, как внизу открывается дверь, и Лев дает о себе знать, я издаю горький смешок. Конечно, он пришел, когда я занята. Но на сей раз он говорит, что подождет. Я закрываю кран, дрожа, сижу голая в душевой кабинке и слушаю обрывки его разговора с моими родителями.

— …никуда не поедет. Прижать вашу дочь труднее, чем президента.

— А когда это ты пытался прижать президента? – непринужденно интересуется папа. – Ты в курсе, что его адрес – общедоступная информация?

— Она сегодня не в лучшем состоянии, – тихо сообщает мама.

— Стала бы, если бы легла в реабилитационную клинику, – перебивает папа. – Ребенок весит килограммов сорок пять. Она бомба замедленного действия.

Нет, неправда. Я хмурюсь и подхожу к зеркалу, чтобы хорошенько себя рассмотреть. И тогда вижу, что, возможно, и правда вешу меньше сорока пяти килограммов. Щеки впали, кожа бледная, и под ней отчетливо проступает каждая косточка.

— И что ты предлагаешь? Выгнать ее из дома? – рявкает мама. Они с папой никогда не ссорятся, поэтому, конечно же, меня вновь охватывает чувство вины. С тех пор как вернулась из Джульярда, я приношу одни проблемы и страдания. Я сделала родителей несчастными. Разрушила жизнь Льва. Причинила Дарье боль и огорчения.

— Да, если ее трезвость под угрозой, – выпаливает Лев. Не знаю, на кого злюсь, но я закипаю от ярости. Может, на него за то, что выдал меня, или на саму себя за такое грандиозное грехопадение. Или на весь мир, который на протяжении восемнадцати лет заставлял меня верить, что все будет хорошо, чтобы потом я меньше чем за год потерпела крах вне безопасных стен родительского дома.

Ну все. Сейчас спущусь и выскажу им прямо в лицо, что отказалась сегодня от наркотиков, когда Талия пыталась мне их всучить.

Я выхожу из душа и накидываю халат. Кожа стала ледяной, и я вся дрожу. Споры внизу не стихают, а мой взгляд вдруг задерживается на бедренной кости. Вырезанный на ней голубок немного зажил, поврежденная кожа бугрится. Я провожу по ней пальцем и содрогаюсь. Налетает порыв ветра. Будто окно открылось, но оно закрыто. Это настоящее безумие, но я чувствую, будто что-то происходит. Как будто Рози здесь.

— Откуда сквозняк? – спрашивает Лев внизу.