Книга Пропасти улиц, страница 119 – Любовь Левшинова

Татум застыла в пространстве, наблюдая за идеальной картиной. Неосознанно расплылась в улыбке.

То, что она сейчас чувствовала, дорогого стоило. Потому что от раздирающих душу эмоций бегут разными способами: с помощью алкоголя, наркотиков, бесчестной жизни.

Больше ничего в мире не может заставить человека предавать раз за разом самого себя и изо дня в день добровольно чувствовать каждой клеткой тела всепоглощающую ненависть к себе.

Выбраться из такого трудно – Татум знала это, поэтому так ценила редкие моменты умиротворения, когда душа находилась в покое и балансе, когда ее совесть была чиста.

За исключением пары слагаемых, но сейчас она изменить ничего не могла, отложила самобичевание до возвращения в город.

Даже несмотря на то, что они с Крисом разыгрывали здесь плохо поставленную комедию героев-возлюбленных, Дрейк не чувствовала себя так, как раньше, когда давилась ложью: сейчас все выглядело настолько правильным, что Тат испугалась, не зашли ли они слишком далеко в своей постиронии.

Татум нахмурилась, смахивая слишком волшебное для реальной жизни наваждение. Отвернувшись от Криса, опять чуть не словила инфаркт, нос к носу столкнувшись с Вертинским-старшим.

— Scopata in bocca! Нельзя же так подкрадываться! – Татум схватилась за сердце. Нервно прыснула, отходя на пару шагов, и чуть не уронила блюдо с пирожными и кофе, которое так и не донесла до столика.

— Mi dispiace, – весело ухмыльнулся Матвей Степанович, – не хотел тебя напугать. – Он чуть склонил голову. Тат подавилась собственным возмущением.

— Надеюсь. Иначе это было бы странно.

Мужчина залился раскатистым смехом, Тат немного расслабилась, решив держать лицо до конца и не придавать значения инциденту.

Вот незадача: отец пытался привить дочерям любовь к изучению языков, но Тат смогла мобилизоваться в этой науке только в старшей школе. После выпуска все, что осталось в памяти из итальянского, – матерщина и «меня зовут Татум, не подскажете, как пройти до Колизея?».

Этих знаний вполне хватало, как минимум в обществе, когда ей наступали на ногу или проливали воду на платье на тех же риэлторских вечеринках, по которым постоянно таскались родители. Дрейк совершенно не ожидала, что ее нецензурное восклицание дойдет до сознания Вертинского-старшего прямым текстом.

— Что можешь сказать по поводу уикенда? Как вы вообще проводите время? – успокоившись, поинтересовался Матвей Степанович, заглядывая Татум в глаза.

Она с интересом разглядывала в лице Вертинского-старшего дичайшую схожесть с сыном, перекрытую разве что отпечатком опыта в глазах. Вдохнула свежий лесной воздух полной грудью, перевела взгляд на возящегося с Мишкой Криса, который успел измазать малого в клубничном сиропе.

— Эти выходные будто стерли всю предыдущую жизнь, – сказала она с легкой улыбкой, но нахмурилась, коря себя за несобранность перед главной целью всей их аферы с псевдоотношениями. – Я прекрасно провожу время с вашим сыном, Матвей Степанович.

— Рад за вас.

Дрейк смущенно улыбнулась, пугаясь того, что мужчина мог заметить ее красные щеки. Взрослая тетка выросла, к психологу ходит, в конце концов, а смущается, как семиклассница!

— Мне тут очень нравится.

Татум видела что-то нечитаемое во взгляде Вертинского-старшего, что-то похожее на недоверие или похмелье – было не разобрать. Но мужчина кивнул своим мыслям, не дав Дрейк времени прочитать его полностью, и мягко, по-отечески улыбнулся, смотря девчонке в самую душу.