Книга Великая тушинская зга, страница 42 – Иван Охлобыстин

— Гречку буду с чаем, — кивнул мальчик.

— Сейчас подогрею, — поднялась на ноги Полина Ивановна, включила свет и огляделась. — Так, а где синее полотенце? А! Вспомнила!

Она вышла с кухни, прошла через большую комнату в родительскую спальню, откуда вскоре донеслось:

— Снимай, говорю! Кто в штанах спит? Снимай, зараза!

— Не согласен! — послышался голос Александра Анатольевича. — Он не свинья, а волк! Знаешь, чего он там, в космосе, видел? Вот! А я знаю и тебе никогда не скажу, потому что у нас подписка о неразглашении. Тем более сейчас новый министр обороны пришёл! Волк с ним вась-вась! Ты ничего не знаешь, непросвещённая женщина! Но если бы ты узнала, то сама бы не сдержалась! Это же невероятно!

— Конечно! «Очевидное — невероятное»! «Что, где, когда»! «Ану-ка, девушки»! Только тебя от керосина откапали, а ты опять в себя эту отраву залил! Будешь у Галины Сергеевны закаляться! Или развод! Надоело!

Потом папа издал кашляющий звук, и мама на всю громкость включила радио, динамик влажно хрипнул голосом Жака Бреля:

И папу вырвало. Полина Ивановна тут же потащила его в ванную комнату, а Борька принялся подогревать себе на сковороде гречку. Его терзало искушение взять у папы из кармана пиджака ключи от секретной лаборатории, где тот работал, и сделать с них слепки, чтобы потом отлить по гипсовым формам в гараже новую связку. С помощью этих ключей он с друзьями мог бы легко проникнуть через лабораторию на военное предприятие, где сейчас собирали космический корабль многоразового использования. И полететь в космос. Отсутствие кислорода мальчишку не пугало, как и отсутствие пищи. В конце концов, на «Буране» были коза и куры. Да и, судя по всему, полет намечался недолгий. Все доводы были «за». Борька окончательно перестал сомневаться, прошёл в спальню родителей и забрал из папиного пиджака связку ключей.

Когда мама наконец уложила помытого Александра Анатольевича и легла спать сама, Борька тихо вышел из квартиры, спустился на лифте вниз и вышел во двор к гаражу.

Стояла волшебная, почти летняя ночь. На улице никого не было, за исключением влюблённой парочки на скамейке за детской площадкой. Из сотни окон в доме горело только два. За одним Жабин дочитывал «Три мушкетёра», которых на три дня дали братья Бухтины под залог немецкого штык-ножа. За другим Людмила Николаевна Фасолева перед зеркалом вслух декламировала «Медею», время от времени опрокидывая стопочку вишнёвой наливки.

— «О нет! Моя рука их похоронит. В священную их рощу унесу. Там вражеской рукой никто могилы их не осквернит! А сами будем праздновать и пить!» — трагически стонала она и наливала новую стопочку.

Этажом выше невыносимо от этого страдал завуч Павел Николаевич. Слышимость в доме была отличная, и он был вынужден третий час терпеть творчество театрального педагога. Как человеку интеллигентному, ему было необычайно сложно напрямую попросить нетрезвую женщину вести себя тише, а лучше и вовсе ничего такого мрачного не декламировать. Он бы ещё согласился на песню. Негромко, но всё-таки. Тем более, что последнее время дела шли совсем плохо. Создать семейную ячейку с Мананой не получалось. У него столько зубов не было. Она чересчур любила рвать зубы. Хирург подавлял в ней женщину. И после удаления очередного зуба мудрости Павел Николаевич порвал с ней письмом.