Книга Когда снега накроют Лимпопо, страница 93 – Евгения Райнеш

— Отменить вызов? — сам себя спросил Гордеев, и тут же покачал головой. — Пусть еще раз хорошенько прочешут окрестности.

Казалось, он не услышал моего протеста.

— Как-то же он сюда явился? — я развил мысль дальше. — Дошел же?

— А, может, он вышел в одежде, а по дороге-то и снял? — предположил Степаныч. — А сейчас-то как? Я уже все, что у меня было, в прошлые разы ему отдал. Нет у меня больше для него одежды.

— Довезем, — кивнул Гордеев.

Именно то, что я и ожидал услышать с самого начала.

— Вы адрес его знаете?

Степаныч хмыкнул:

— На руке посмотрите…

— В смысле?

— Мать его бирку с адресом всегда к запястью привязывает, — засмеялся Степаныч, хотя лично я ни в чем не видел ничего смешного. — Уж лучше бы татуировку сделала. Когда-нибудь он эту бирку сорвет.

Гордеев подошел к Артуру, аккуратно высвободил его руку из складок одеяла. Тот не сопротивлялся, только смотрел исподлобья на врача.

— Есть! — сказал Гордеев.

Ну, я и сам увидел. Как у новорожденных в роддоме на руке у дебила болталась бирка, привязанная к запястью. На бирке старательными круглыми буквами был написан адрес. Даже с индексом. Город, улица, номер дома.

— А город-то зачем? Разве его кто в междугородний транспорт без сопровождения пустит? И без денег, судя по всему… — я искренне недоумевал.

Степаныч пожал плечами:

— Не знаю. У Оли, его матери, спросите.

Он хитро сощурился:

— Когда довезете.

При имени матери Артур поднял лобастую голову и заворчал.

Я вдруг понял:

— А почему вы ей не позвоните, чтобы забрала?

Степаныч помялся секунду, потом признался:

— Так она будет просить, чтобы помог его довезти. А я еще раньше с этим чудиком спину себе сорвал. Позвоню, и опять начнется: «Степаныч, миленький, выручай…». Сама-то Оля — птичка-невеличка, ей с ним вообще не сладить, если заупрямится. А его попробуй из такси высадить…

Последнюю фразу Степыч произнес совсем тихо и ворчливо, и мы не обратили на нее никакого внимания.

А зря…

В машине Артур Макаров вел себя на удивление смирно, только знаками попросил открыть окно и всю дорогу с удовольствием разглядывал окрестности, высунув голову наружу. Как собака, торчащая из разогнавшейся машины: ветер раздувает шерсть, язык набок, а на морде написано блаженство. Трепещущие на ветру уши заменяли всклокоченные лохмы, хлопающие «Артурку» по шее. Кажется, он безумно любил открытую скорость, так, чтобы все мелькало, и ветер бил в восторженное лицо.

Где-то я его понимаю, у самого раньше, еще в прошлой жизни, имелся скутер. Но старался не замечать, как одеяло сползает с его сильно расцарапанных плеч. Ссадины были длинные и глубокие — может, поранился о колючие ветки (кто знает, где он мог голый шляться), а, может Артур расчесал сам себя. В любом случае, я надеялся, что одеяло задержится хотя бы на чреслах олигофрена.

И вздохнул с облегчением, когда поездка закончилась. Гордеев подъехал к дому, указанному на бирке Артура, вышел, распахнул заднюю дверцу:

— Вылезай, приехали.

«Артурка» злобно сверкнул глазами, стиснул зубы и красноречиво отвернулся. В его взгляде отразился пылающим заревом рассвет. Они стали красными, и это выглядело несколько пугающе.

— Приехали, вон твой дом, — я подумал, что Макаров не понял или не расслышал, поэтому произнес четко и громко.