Книга Любовь как приговор, страница 148 – Татьяна Кравченко

Мариус усилил внутреннюю охрану, особенно вокруг покоев Алекса и Элианы. Замок превращался в крепость в ожидании штурма, который все не начинался.

Элиана ходила по замку как заряженная пружина. Воспоминание о том моменте – сорванный капюшон, знакомое лицо, шок, слабость, падение – вызывало волну жгучего стыда и ярости. Мурашки пробегали по коже не от страха, а от унижения. Она чувствовала себя одураченной. Адриан унизил ее публично, заставил потерять контроль, показать слабину перед всеми – и исчез, не дав возможности ответить, отомстить, восстановить лицо. Эта незавершенность, отсутствие развязки, грызла ее сильнее любой явной угрозы. Она жаждала столкновения, битвы, где она могла бы выместить всю накопившуюся ярость и доказать свою силу снова. Но враг был невидим, растворялся в тени и слухах.

Алекс чувствовал напряжение. Он видел заботу матери, слышал сдержанные разговоры, замечал взгляды слуг, полные новой настороженности. Уроки Айсы стали мрачнее. Он не понимал всех нюансов, но осознавал главное: что-то пошло не так в тот вечер, когда приходил тот дядя, похожий на папу. Опасность, о которой мама и Айса говорили раньше абстрактно, стала ощутимой. Он стал тише, внимательнее, инстинктивно держался ближе к Элиане или Айсе.

Дни складывались в неделю. Затишье не прерывалось. Но оно не приносило облегчения. Оно было как тяжелый, нагретый на солнце воздух перед ураганом. Давление нарастало. Слухи становились злее. Маэлколм, не найдя Адриана, вероятно, готовил иной ход. Элиана знала – буря грянет. Вопрос был только в том, когда и откуда придет первый удар. И главный вопрос – успеет ли она построить достаточно высокие стены вокруг своего сына, чтобы укрыть его от грядущего кошмара. Замок жил, но жил как раненый зверь в ловушке, прислушиваясь к каждому шороху за дверью, за которой ждала тьма.

Кабинет тонул в густой атмосфере безнадежности. Элиана, Айса и Мариус замерли у остывшего камина, обсуждая – нет, констатируя – полное отсутствие новостей. Слова висели в воздухе, тусклые, бесплодные. Элиана поднялась, кресло скрипнуло. Тень усталости съехала на ее лицо.

— Пойду пожелаю Алексу спокойной ночи, – проронила она монотонно, скользя к двери. Рутина – якорь в штормовом море тревоги.

Она взметнулась по лестнице, ступени глухо стучали в гробовой тиши замка. Ладонь легла на ручку двери в комнату Алекса – массивную, дубовую. Она нажала – открыла дверь, та поддалась беззвучно.

Ледяное дыхание встретило ее на пороге, швырнув прямо в лицо. Сквозняк? Откуда?! Окна закрыты наглухо всегда! Сердце остановилось, потом рвануло с бешеной частотой, глухими молотами стуча в висках.

Взгляд метнулся к кровати. Пусто. Одеяло сбито, подушка смята. Она рухнула вперед, руки впились в еще теплое ложе, впитывая остаточное тепло, запах маленького тела. «Нет...» – беззвучный стон сорвался с губ. Ванная – пустота, мрак. Гардеробная – зияющая пустота и следы пыли на полу у распахнутого настежь балконного портала.

— НЕЕЕЕТ!!! – Рев отчаяния, чистой, животной ярости взорвал ночную тишь замка. Нечеловеческий, пронзительный, сотрясающий камни, взвивший стаю спящих воронов с башен.

Айса и Мариус появились в дверном проеме мгновенно, словно вырванные из ткани мира силой ее крика. Их глаза – желтые зрачки Айсы, стальные блики Мариуса – впились в картину катастрофы: пустую кровать, зияющий балкон, Элиану, застывшую посреди комнаты с лицом, искаженным первобытным ужасом и яростью, готовой сжечь мир.