Книга Любовь как приговор, страница 109 – Татьяна Кравченко

Она тихо рассмеялась, этот чистый, беззаботный звук, который теперь резал его, как нож.

— Наверное… – Она зевнула, по-человечески широко и мило, прижимаясь еще ближе. – Так… хорошо…

И через мгновение ее дыхание стало ровным, глубоким, неестественно спокойным для живого существа, но все еще сохраняющим какую-то человеческую беззащитность в позе.

Он смотрел на нее, на это совершенное, страшное и бесконечно дорогое создание, уснувшее на его груди. Еще одна человеческая слабость… Сон. Она была мостом между двумя мирами – светом своей прежней жизни и тенью вечности. «Может быть… если она так висит между ними… ее человеческие привычки – сон, этот детский восторг, доверчивость – останутся? Или они, как его силы, медленно угаснут, растворившись в холодной мощи вампира? Или просто исчезнут позже? Когда мост окончательно рухнет?»

Вопросы кружились в голове, смешиваясь с болью, усталостью и леденящим страхом. Его собственные веки отяжелели, как свинцовые заслонки. Физическое и эмоциональное истончение после близости, после постоянной борьбы за то, чтобы скрыть свою немощь, взяло свое. Темнота за окном казалась густой, вязкой. Он почувствовал, как сознание сползает куда-то вниз, в бездонную черную пустоту, где не было ни боли, ни страха, ни этого душераздирающего контраста между ее вечностью и его скоротечностью. Он провалился в небытие, унося с собой образ ее спящего лица.

Дамьен проснулся внезапно и жестоко. Не свет, а голос. Низкий, почтительный, но неумолимый, как удар колокола по мерзлому металлу.

— Господин. Пора.

«Пора». Слово прозвучало как приговор. Не просто вставать. Пора уходить. Уходить из этой комнаты, из этого замка, из ее жизни. Пока еще можно было уйти самому, а не быть вынесенным как обуза. Прикосновение Мариуса к плечу было твердым, как сталь, и таким же холодным. Дамьен открыл глаза. Предрассветная мгла висела в воздухе, тяжелая и безмолвная. Элиана спала рядом, ее профиль на подушке казался высеченным из лунного камня – вечным, безмятежным, недоступным. Дыхание ее было ровным и глубоким, пульс под тонкой кожей шеи – мерным и неумолимым.

Он медленно, с тихим стоном, который застрял где-то в горле, поднялся на локоть. Каждое движение отзывалось болью в переутомленных мышцах, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Его собственное сердце – этот предательский, ненавистный мотор – колотилось за ребрами с такой силой, что казалось, вот-вот разорвет хрупкую грудную клетку. Бум-бум-бум. Дикий, хаотичный ритм. Бум-бум-бум. Как забытый, но яростный барабан смерти. Он ненавидел его. Ненавидел сильнее, чем когда-либо ненавидел врагов. Ненавидел за слабость, за предательство, за то, что оно украло у него все – силу, вечность, ее. Он мечтал вернуть его – это живое сердце – а теперь оно стало его палачом, отсчитывая последние удары его присутствия рядом с ней.

Он не мог уйти, не коснувшись. Не попрощавшись. Хотя бы так. Дрожащая рука, еще теплая от постели, медленно протянулась. Кончики пальцев с невероятной нежностью коснулись ее щеки. Кожа была гладкой, холодной, как полированный алебастр под утренней росой. Он провел пальцем по скуле, вдоль линии челюсти, запоминая каждую кривизну, каждый холодок. «Прости», – шевельнулось беззвучно на его губах. «Прости за все. За то, что дал тебе вечность и не смог разделить ее. За то, что ухожу».